Тамара Петровна вошла, не разуваясь до конца — стянула один сапог, второй оставила болтаться на пятке, прошла так до кухни и громко потянула носом.
— А чем это у тебя пахнет, Верочка?
— Курица в сливках. С грибами.
— Сливки городские, поди.
Я не ответила. Сливки были обычные, из магазина за углом, тридцатипроцентные, по акции. Я взяла их вчера специально — потому что свекровь приезжала, потому что Игорь в рейсе и просил «маму не обижать», потому что Соня третий день клянчила «то белое, мам, помнишь, ты делала».
Тамара Петровна стянула наконец второй сапог и пошла в комнату — мимо ванной, не помыв руки. Я смотрела ей вслед и думала, что у неё опять новая помада, бордовая, и она ею мажет края чашек, и потом эти края я отмываю содой.
— Соня, Миша, бабушка приехала! — крикнула я. — Идите здороваться.
Дети выкатились из детской. Соня — длинная, тощая, в моей старой футболке до колен. Мишка — стриженый под машинку, потому что в саду опять кто-то притащил вшей. Они подошли к бабушке, она потрепала их по головам — сначала Мишку, потом Соню — и сразу спросила:
— А подарки бабушке кто покажет? Бабушка пастилу везла, рыбу везла, варенье везла.
— Я покажу! — Мишка побежал к сумке.
Тамара Петровна довольно засмеялась. У неё всегда так: сначала вход, потом запах, потом подарки, потом — за стол.
— Накрывай, Вер. С дороги человек.
Я накрыла. Курицу — в белой кастрюльке, ту самую, что Игорь подарил мне на восьмое марта три года назад. Картошку — отдельно, размятую с маслом, как она любила. Салат — простой, огурец-помидор, как просили дети. Хлеб порезала свежий. Поставила воду, морс, на отдельной тарелке нарезала её рыбу — копчёного леща, привезённого из деревни.
— Садитесь.
Сели. Тамара Петровна — во главе, я — сбоку, Соня и Мишка — напротив бабушки. Она первой взяла себе картошки, потом курицы, налила соуса, попробовала.
И поморщилась.
Не сразу. Сначала прожевала. Потом отложила вилку и посмотрела на меня поверх очков — тех больших, в роговой оправе, в которых она похожа на завучиху из старой школы.
— Вера.
— Что?
— Это что у тебя такое?
— Курица в сливках. Я же сказала.
— Это не курица, Верочка. Это помои.
Я не сразу поняла, что она сказала. То есть слово я услышала, но оно как будто пролетело мимо стола и стукнулось о холодильник. Помои. У нас на кухне. При детях.
Соня замерла с вилкой у рта. Мишка как раз тянулся за хлебом — рука повисла в воздухе.
— Помои, — повторила Тамара Петровна, уже громче, уже с удовольствием. — Сливки эти твои магазинные, химия одна. Грибы откуда — из пакета? Из пакета, конечно. Курица бройлерная, на гормонах. Ты этим детей кормишь?
— Тамара Петровна.
— Что Тамара Петровна? Я тридцать лет за плитой простояла. Я Игорька своего на настоящей еде вырастила. На своей картошке, на своей курице, на своей сметане. А ты ему что суёшь? Помои.
Мишка положил хлеб обратно. Тихо так положил, на скатерть, мимо тарелки.
— Мама, — сказала Соня. Не мне. Тамаре Петровне. — Это вкусно вообще-то.
— Деточка, ты просто другого не пробовала. Ты приедешь к бабушке летом, я тебе покажу, что такое настоящая еда. А это, — она ткнула вилкой в курицу, — это для бомжей. Извини, Вер, но я правду скажу. Сама же потом спасибо скажешь.
Я смотрела на её бордовую помаду. На след от помады на краю стакана с морсом. На рыбу, которую она привезла — лещ был жёсткий, пересолёный, я его в прошлый раз вымачивала два часа, и Мишку всё равно тошнило ночью.
— Ешьте, — сказала я детям.
— Мам, а можно...
— Ешьте, Соня. Я вкусно сделала.
Соня взяла вилку. Мишка посмотрел на меня, потом на бабушку, потом снова на меня. Я кивнула. Он подцепил курицу, прожевал. Подцепил ещё.
Они доели. Оба. До чистой тарелки, как я их учила. Соня даже соус хлебом подобрала.
Тамара Петровна ела свою рыбу и картошку — картошку мою, между прочим, помойную тоже, но картошка её устраивала. Она рассказывала про соседку, у которой зять алкоголик, про цены на солярку, про то, что в деревне теперь даже хлеб привозной. Я слушала и кивала. Я подливала ей морс. Я подложила ей ещё рыбы.
Когда дети доели, я их отпустила.
— Идите, мультик включите. Тихо только.
Они ушли. Тамара Петровна вытерла рот моим полотенцем — не салфеткой, полотенцем, которое висело рядом, — и сказала:
— Ну я поеду, пожалуй.
— Так рано?
— Да чего тут сидеть. Игорька нет. А вечером я лучше дома поем нормально. У меня там борщ стоит со вчера, настоящий, на мозговой косточке. Не то что это.
Она кивнула на кастрюльку. Ту, белую, подаренную.
— Хорошо, — сказала я.
Я проводила её до двери. Подала сапоги. Подала пальто. Она поцеловала воздух у моей щеки — помада могла попасть, она берегла. У порога обернулась:
— Ты не обижайся, Вер. Я ж как мать. Тебе же лучше скажу, чем чужие за спиной.
— Конечно.
Дверь закрылась. Я постояла в коридоре. Потом пошла на кухню и стала собирать тарелки.
Кастрюлька была пустая. Дети съели всё. И соус подобрали.
Игорю я не позвонила. Игорь в рейсе, Игорь до пятницы на трассе под Челябинском, у Игоря график, и я знаю этот график наизусть. Игорь приедет — Игорь услышит. А пока — нечего.
Я вымыла посуду. Сполоснула белую кастрюльку, перевернула её на полотенце. Села на табуретку и стала думать.
Слово «помои» во мне стояло как гвоздь. Не выходило. Я могла бы заплакать — но плакать перед чужой посудой глупо. Я могла бы написать ей в мессенджер — но я знала, что она ответит. Она ответит «дочка, не выдумывай», и поставит смайлик с цветочком, и через неделю приедет снова, и снова потянет носом, и снова скажет что-нибудь.
Я работаю поваром. Двенадцать лет. Сначала в кафе, потом в пельменной, потом ушла в школьную столовую — потому что Соня пошла в первый класс, и я хотела видеть её в обед. Сейчас я шеф. У меня под началом четыре женщины, я составляю меню на неделю, я договариваюсь с поставщиками, я по средам пеку в школу три противня печенья «к чаю», и его разбирают в первую перемену. Меня знают директор, родительский комитет, охранник Виталий и буфетчица Зина.
Меня никто никогда не называл «той, что варит помои».
Я встала, открыла холодильник, посмотрела на остатки. Курицу решила доесть с детьми завтра. Сливки убрала в дверцу. Грибы — те самые, «из пакета», — лежали в контейнере. Я купила их в среду на рынке у литовки Ядвиги, у неё всегда свежие, она сама собирает в августе и морозит. Никакого пакета. Тамара Петровна не спросила. Тамара Петровна сказала.
В девять я уложила Мишку. Соня ещё читала.
— Мам, — позвала она.
— Что, доча?
— Бабушка дура.
— Соня.
— А что. Ты вкусно готовишь. Мне нравится. И Мишке нравится. И папе. Я вот лично хочу, чтобы ты ещё это белое сделала. На неделе. Можно?
— Можно.
Я погасила свет. В коридоре остановилась и подумала: вот они доели. Они доели — и это уже ответ. Но я внутри его не приняла.
Я хотела другого ответа. Чтобы Тамара Петровна сама — сама — попробовала и сама сказала.
И только когда я выключила лампу на кухне, я вспомнила про Зою Васильевну.
Зоя Васильевна — старая подруга свекрови. Они вместе ходили в плавание ещё при советской власти, у них общая фотография в шапочках, фотография висит у Тамары Петровны над сервантом. В пятницу у Зои Васильевны юбилей. Шестьдесят пять. Тамара Петровна про это говорила полгода — что наденет голубое, что поедет в город, что Зойка устраивает в кафе.
Только не в кафе.
Зоя Васильевна — мама нашей завуча. Зоя Васильевна заказала свой юбилей в нашей школьной столовой. Сорок человек, банкетный зал на втором этаже, в субботу вечером, когда школа закрыта. Меню согласовывали со мной три недели. Холодец — мой. Селёдка под шубой — моя. Утка с яблоками — моя. Пирог с капустой на два метра — мой. Тортов два, оба заказали в кондитерской у Светы, но я их встречаю, нарезаю, подаю.
Тамара Петровна на юбилей едет. Тамара Петровна на юбилей едет, не зная, что готовлю я.
Она вообще не знает, где именно работает её невестка. Она знает: «в школе, в столовке». Школа для неё — одно слово, безликое. Какая школа, какой район, какой адрес — её это не интересовало никогда. Один раз спросила, я сказала номер, она забыла через минуту.
Я села за стол. Открыла блокнот.
Меню переписала уже в третий раз — но сейчас переписала снова. Утка — обязательно. Утку Тамара Петровна любит до дрожи, она у себя в деревне держала уток, она умеет, она считает себя экспертом по утке. Холодец — обязательно. Холодец у меня на ножках, варится восемь часов, в нём ни грамма желатина, и я его перед подачей режу горячим ножом, чтобы срез был ровный. Пирог — обязательно. Пирог я пеку на дрожжах, опара стоит ночь, капусту тушу с морковью и луком, добавляю чуть-чуть сахара, чтобы карамелизовалось.
Никаких «пакетов». Никакой «химии».
Я подумала ещё минуту — и добавила в меню одну позицию. Курицу в сливках с грибами. Маленькими порционными горшочками, по сорок штук, как раз на каждого гостя. С теми же сливками. С теми же грибами от Ядвиги.
Помоями.
В субботу с утра я была в столовой. Девочки мои уже разгружали ящики. Утки лежали выпотрошенные, я их вчера натёрла солью и оставила в холодильнике до утра. Яблоки антоновку привезла Зина с дачи — кислые, твёрдые, идеальные.
К пяти всё было готово. Холодец застыл — я провела пальцем по поверхности, она была как стекло. Утки золотились на противнях, кожа лопалась с тихим треском, когда я тыкала в неё ножом. Пирог — длинный, в два метра — лежал на отдельном столе, накрытый полотенцем. И сорок горшочков — белых, маленьких, керамических, я их специально докупила, — стояли в ряд, и над каждым поднимался пар.
Зоя Васильевна пришла в шесть. В голубом. С розой. Обняла меня в дверях — она знала меня в лицо, она дочь свою забирала из школы и каждый раз заходила в столовую сказать «спасибо за компот».
— Верочка, родная. Это праздник моей жизни. Я ж даже не торговалась, ты ж знаешь, я тебе верю как себе.
— Зоя Васильевна, всё будет.
— И знаешь, я никому не сказала, что это ты готовишь. Хочу, чтобы они сами поняли. Девочки мои, подруги, они ж все мнят себя поварихами. Пусть попробуют — и пусть глаза откроют.
Я кивнула. Я не сказала ей, что среди этих подруг приедет одна Тамара Петровна, и что Тамара Петровна — моя свекровь, и что неделю назад Тамара Петровна назвала мою еду помоями при моих детях.
Зачем. Зоя Васильевна — гость. Гость не обязан знать кухню.
Гости стали собираться к семи. Я стояла в кухне, в белом халате, в колпаке. Через служебное окошко мне было видно зал. Я увидела Тамару Петровну сразу — голубое платье, бордовая помада, новая укладка. Она вошла так, будто это её юбилей. Расцеловалась с Зоей. Громко сказала, что привезла «настоящего деревенского» — и поставила на стол банку с солёными огурцами.
Огурцы у неё, между прочим, всегда мягкие. Я их пробовала однажды, два года назад. Мягкие и пересолёные. Но это к делу не относится.
Сели. Зоя Васильевна сказала тост. Налили. Девочки мои стали выносить.
Сначала холодец. Я смотрела через окошко.
Тамара Петровна взяла себе ломтик. Поднесла к носу. Понюхала. Положила в рот. Прожевала. Замерла.
— Зой, — сказала она громко. — Зой, это где ты такого мастера нашла?
— А вкусно?
— Вкусно — не то слово. Это, девочки, настоящий холодец. На ножках. Я по запаху чую.
Я улыбнулась в халат.
Потом вынесли селёдку. Потом салаты. Потом — утку. Утку вносили на больших блюдах, по две на блюдо, с печёными яблоками вокруг, и зал ахнул. Тамара Петровна положила себе ножку, отрезала кусок, попробовала — и сделала то, чего я от неё никогда не видела. Она закрыла глаза.
— Зоя. Зоя, я тебя умоляю. Кто это готовит. Я хочу увидеть человека.
— Потом, Тамар. Потом покажу. Сначала всё съешь.
— Я уже хочу.
Она ела. Она ела утку, как ест человек, который тридцать лет считает, что лучше него никто. Она брала вторую порцию. Она спрашивала у Зои Васильевны, какой соус. Она говорила соседке слева — какой-то незнакомой мне женщине в зелёном:
— Вот это работа, Люда. Вот это рука. Это, я тебе скажу, рука с понятием.
Я стояла за окошком, и у меня дрожали пальцы. Не от обиды. От азарта.
Потом девочки вынесли горшочки.
Сорок маленьких белых горшочков. С курицей в сливках. С грибами. С той самой химией из пакета. Из того самого пакета, которого не было.
Тамара Петровна сняла крышку со своего горшочка. Из-под крышки пошёл пар, и она снова потянула носом — так же, как неделю назад в моей прихожей. И снова сморщилась — но уже иначе. От удовольствия.
Она зачерпнула. Прожевала. Закатила глаза.
— Девочки. Девочки, я не могу. Это же... это же... как у моей мамы было, когда грибов привезут. Только лучше. Зоя. Зоя, я отсюда не уйду, пока повар не выйдет.
Зоя Васильевна посмотрела на меня через окошко. Я кивнула.
Я сняла колпак. Поправила волосы. Вышла в зал.
Шла я медленно. По проходу, между столами. Гости поворачивались. Кто-то захлопал — Зина, наверное, она всегда хлопает первая. Потом ещё кто-то. Потом — почти все.
Тамара Петровна сидела с ложкой в руке. Со сливочным соусом на бордовой помаде. Она смотрела на меня — и я видела, как до неё доходит. Не сразу. Сначала — узнавание. Потом — недоумение. Потом — что-то третье, чему я названия не знаю.
Я подошла к Зое Васильевне.
— С юбилеем, Зоя Васильевна.
— Спасибо, Верочка. Девочки, — Зоя Васильевна повернулась к столу, — представляю вам шеф-повара. Веру Сергеевну. Мою личную гордость. Моей дочери она пять лет варит компот, а сегодня — нам.
— Вера... Сергеевна, — медленно произнесла женщина в зелёном. — Тамар, это же твоя...
Тамара Петровна положила ложку. Аккуратно. Рядом с горшочком.
— Невестка, — сказала она тихо.
— Чего?
— Невестка моя. Игорька жена.
За столом стало тихо. Зоя Васильевна сделала круглые глаза и посмотрела на меня — она вдруг поняла что-то, я по лицу видела. Лица у людей не врут, когда они уже выпили по второй.
— Тамар, — сказала женщина в зелёном. — Так это ж та самая Вера, про которую ты говорила... ну, помнишь, в прошлый раз... что она там... не очень...
Тамара Петровна не ответила. Она смотрела в горшочек.
— А ты ж говорила, она готовить не умеет? — продолжила женщина в зелёном.
— Я говорила?
— Ну ты говорила. Прошлый раз, на дне рождения у Гали. Сказала, мол, Игорёша на бутербродах живёт.
— Я говорила, — сказала Тамара Петровна. — Я могла говорить.
Она замолчала. Зал смотрел.
Я сказала, ровно, в сторону Зои Васильевны:
— Сейчас вынесут пирог. На две вилки. Зоя Васильевна, режьте первой.
— Спасибо, Верочка.
Я развернулась и пошла обратно к окошку. Не торопясь. Я слышала, как за спиной начали шептаться. Я слышала, как женщина в зелёном сказала ещё что-то — негромко, но я разобрала слово «надо же». Я слышала, как Тамара Петровна сказала, тоже тихо, но в полной тишине, в которой каждое слово звенело:
— Я не знала, что в этой школе...
Я не обернулась.
Игорь приехал в понедельник вечером. Усталый, заросший, с гостинцами с трассы — банка мёда, шоколадка детям, мне — флакон туалетной воды, которую я не любила, но никогда ему не говорила.
Он поел. Соня болтала, Мишка прятался под стол. Когда дети ушли спать, Игорь сел напротив меня и сказал:
— Мать звонила.
— Угу.
— Странно говорила.
— Как?
— Не пойму. Спрашивает, как я ем дома. Спрашивает, вкусно ли мне. Раньше не спрашивала.
Я налила ему чай.
— Игорь.
— А?
— В воскресенье мы к маме твоей не поедем.
— Почему?
— Потому что мы больше так не делаем. Каждое воскресенье — больше не делаем. Захочет — пусть приезжает раз в месяц. Захочет — пусть зовёт к себе, я приеду на её борщ. Но воскресный обед у нас — отменяется.
— Вер. Что случилось?
— Ничего нового. Просто я больше не хочу.
Он долго смотрел в чашку. Игорь — он такой: ему надо время. Минута, две, иногда полчаса.
— Она тебя обидела? — спросил он наконец.
— Она назвала мою еду помоями. При детях. И уехала ужинать домой.
— Когда?
— Неделю назад.
— А ты молчала?
— Я думала.
Он кивнул. Допил чай. Встал, подошёл, постоял рядом со мной у плиты. От него пахло трассой — соляркой, табаком, дорогой. И ещё чем-то — усталостью, наверное.
— Хорошо, — сказал он. — Я ей сам скажу.
— Не надо. Я уже сказала.
— Когда?
— В субботу.
Я больше ничего не объяснила. Он поймёт. Или мать ему расскажет — как ей будет удобно расскажет, со своей стороны. Это её право. Моё право — не варить ей больше воскресных обедов.
Тамара Петровна позвонила мне во вторник. Я не взяла. Позвонила в среду — я не взяла. В четверг она написала: «Вера, ты обиделась?» Я ответила: «Нет. Просто занята».
Она написала через час: «Я в субботу не знала, что это ты».
Я смотрела на эту фразу и думала: вот, вот оно. Не «прости», не «я была не права». А — «я не знала, что это ты». То есть еда осталась той же. Курица в сливках с грибами осталась той же. Сливки — те же. Грибы — те же. Изменилось только одно: чьё имя стоит на горшочке.
Я не ответила.
Через неделю, в пятницу вечером, она приехала сама. Без звонка. Привезла банку варенья — крыжовниковое, хорошее, я его люблю. Я открыла дверь. Она стояла на коврике, в том же пальто, в тех же сапогах.
— Вер.
— Здравствуйте.
— Можно?
— Можно. Только дети уже ложатся. Тихо.
Она прошла в кухню. Села. Поставила варенье на стол. Я не стала наливать чай — просто села напротив.
— Я в воскресенье не приеду, — сказала она.
— Хорошо.
— И в следующее тоже.
— Хорошо.
— Я подумала. Я много чего наговорила за эти годы. Я не считала. Я думала — ты молодая, ты перетерпишь. Свекровь — она всегда так. Меня моя свекровь, знаешь, как ела? Поедом.
— Знаю. Вы рассказывали.
— Ну вот.
Она помолчала. Поправила варенье на столе — переставила его на сантиметр левее. Потом снова на сантиметр вправо.
— А курица та... — сказала она. — Та, что ты тогда сделала. Дома. Она тоже была вкусная?
— Да.
— Та же самая, что в горшочках?
— Та же.
Она кивнула. И снова замолчала. Сидела долго — минуты три, наверное. Потом встала.
— Я пойду.
— Идите.
Она дошла до прихожей. Натянула сапоги — оба сразу, до конца. Обернулась.
— Вер. Игорьку привет.
— Передам.
Она ушла. Я закрыла дверь, постояла, послушала, как лифт уносит её вниз. Потом вернулась на кухню. Взяла банку варенья и поставила её в шкаф, в ряд с другими — у меня там стоит ещё клубничное от соседки и абрикосовое от Зины. Крыжовниковое заняло место с краю.
В воскресенье я не готовила курицу в сливках. Я сделала борщ. Соня попросила пельмени, и я слепила пельмени. Мишка просил блины — я испекла блины. Мы ели втроём, Игорь был ещё в рейсе.
Соня спросила:
— А бабушка приедет?
— Не в это воскресенье.
— А в следующее?
— Тоже нет.
— А потом?
— Когда захочет. Если приедет — накормим. Если не приедет — нам и так хорошо.
Соня подумала и сказала:
— Хорошо.
Мишка ничего не сказал. Он ел блин с вареньем — крыжовниковым, тем самым.