— Ты, Арина, как стиральная машина с вертикальной загрузкой: вроде всё при тебе, а бельё вечно наружу торчит, — голос Людмилы Васильевны прозвучал негромко, но с той особой, поставленной годами дикцией, от которой сворачивалось молоко в холодильнике. Она стояла в дверях кухни, опершись на трость с резиновым набалдашником, и смотрела на невестку с брезгливым сочувствием. — Я тебе дело говорю, а ты опять губами шевелишь, как выброшенная рыба.
Арина, не оборачиваясь, домывала сковородку. Провела губкой по тефлоновому покрытию раз, другой, третий — с той монотонной тщательностью, за которой скрывается не страсть к чистоте, а хорошо тренированная способность сублимировать ярость в хозяйственное русло. Вода из крана лилась с шипением, разбиваясь о жирную поверхность. Ей очень хотелось повернуться и спросить: «Людмила Васильевна, а вы себя к какой технике причисляете? К старой мясорубке, которая всё норовит зажевать палец, а фарш всё равно выходит с жилами?». Но она промолчала. Во-первых, потому что берегла голосовые связки перед вечерним скандалом, который, как она чуяла печёнкой, неизбежен. Во-вторых, Михаил, её муж, сидел в комнате и притворялся мёртвым. Это была его коронная позиция на протяжении последних пятнадцати лет брака.
— Михаил! — гаркнула старуха, развернувшись на звук работающего телевизора. — Ты когда нам капли в нос закапаешь? Твоя половина опять делает вид, что не слышит. А у меня от твоих новостей про курс валюты сосуды лопаются. Мне нельзя нервничать, у меня, если ты помнишь, в прошлом году чуть не случился микроинсульт.
— Мам, ну какой микроинсульт? — Михаил материализовался в проёме коридора, держа в руках пульт как индульгенцию. Вид у него был помятый, как у плюшевого медведя, которого слишком часто зажимали в дверях. — Терапевт же сказал, это был спазм. Обычный спазм на фоне давления. От погоды.
— Ах, для тебя всё обычное! — Людмила Васильевна театрально прижала морщинистую ладонь к левой стороне груди, туда, где под блузкой в мелкий цветочек угадывалась дряблая, но ещё крепкая плоть. — И жена твоя обычная. Готовить не умеет, только и знает, что губкой по сковородке скрести. Я посмотрела, что у нас на ужин: суп из пакета и магазинные котлеты. А мне, между прочим, нужен коллаген. Студень нужно варить. Но куда там... Я в этой квартире никто. Приживалка на птичьих правах.
Арина вытерла руки о кухонное полотенце, которое сама называла про себя «простынёй для бедных», и обернулась. Посмотрела на свекровь тем взглядом, каким врач смотрит на буйного пациента перед уколом галоперидола — без ненависти, но с холодным пониманием того, кто здесь временный хозяин ситуации.
— Людмила Васильевна, — голос Арины звучал ровно, словно она зачитывала инструкцию к тостеру, — коллаген содержится в свиных ножках. Если я поставлю варить холодец, вся квартира сутки будет благоухать скотобойней. Вы же начнёте жаловаться на мигрень, открывать настежь окна и требовать, чтобы я купила ароматическую свечку. Финансовая дыра в бюджете и сквозняк. Оно нам надо?
— При чём тут скотобойня? — свекровь шагнула вперёд, гулко ударив тростью в линолеум. — Ты просто ленивая. Тебе лень. У тебя вся жизнь — это твой фитнес-клуб и маникюр. А чтобы накормить мужа, который пашет на двух работах, это нет. Я всю жизнь на мужа горбатилась, а ты...
— Вы всю жизнь горбатились на Илью Петровича, — перебила Арина, и в её тихом голосе прорезался металлический скрежет. — Царствие ему небесное. И оставили его без единого зуба к шестидесяти годам, потому что диабет, а вы всё пекли ему эти ваши знаменитые плюшки, «от души». Залюбили до могилы. А у Михаила пока что свои зубы. И я бы хотела, чтобы они у него остались. Хотя бы для того, чтобы он мог пережёвывать магазинные котлеты, не притворяясь амёбой.
Михаил дёрнулся, будто его ударили током. Он всегда боялся этого момента — когда тень покойного тестя материализуется в пространстве кухни. Отец умер семь лет назад, тихо, во сне, от обширного инфаркта. Но в семейной мифологии его смерть всегда подавалась под соусом «просто устал от жизни», и Арина сейчас бесцеремонно вспорола этот нарыв стерильным скальпелем.
— Ах ты дрянь! — выдохнула Людмила Васильевна. Щёки её пошли бурыми пятнами. — Ты как смеешь?! Ты, которая в дом ни рубля не внесла...
— Квартира, вообще-то, моя, — Арина сняла фартук, аккуратно сложила его и повесила на крючок. Это был ритуал. Фартук снимался — значит, перемирие закончилось. — И ремонт оплачен из моих докризисных сбережений. Михаил, ты в курсе, что твоя мать только что назвала меня дрянью в моём же доме?
— Арин, ну ты тоже... про папу-то зачем? — Михаил страдальчески сморщился, переводя взгляд с матери на жену, как зритель на пинг-понге. — Мам, ты не права. Арина работает. И квартиру мы тянем вместе. Просто сейчас временные трудности.
— У вас всю жизнь «временные трудности»! — старуха грохнула тростью по табуретке. — Ты инфантильный эгоист, Михаил. Я тебе это говорю как мать. Ты променял родную кровь на эту стерву с аллергией на нормальную еду.
— С аллергией на глупость, — уточнила Арина, открывая холодильник и зачем-то заглядывая внутрь, хотя ей там ничего не было нужно. Просто нужно было куда-то смотреть, чтобы не видеть лица мужа. — У меня аллергия на глупость и на привычку жить за чужой счёт. Ты, Миша, сейчас либо выведешь мать из кухни, либо я уеду к Юльке на дачу. На неделю. А вы тут сами варите свой студень. Хоть заваритесь им.
Михаил знал, что такое «дача у Юльки». Юлька была той самой подругой, патологоанатомом по профессии и ведьмой по призванию, которая ещё на свадьбе шепнула Арине на ухо: «Свёкор — ладно, он тихий. А вот мамаша его — жабовидная особь. Мозг выест, не заметишь». Юлька умела смотреть на людей так, будто препарирует их на цинковом столе. Именно к ней Арина уходила год назад, когда Людмила Васильевна впервые закатила истерику из-за того, что та выбросила протухшую курицу.
— Так, стоп! — Михаил вдруг выпрямился, проявив остатки позвоночника, который атрофировался за годы семейной жизни. — Мама, иди в комнату. Прямо сейчас. Я сам разберусь.
— Ты? Разберёшься? — старуха скривила губы в презрительной усмешке. — Ты даже гвоздя не можешь забить без того, чтобы не попасть молотком себе по пальцам. Когда ты научишься разбираться? Ты же тряпка. В кого ты такой? В отца, наверное...
— Мама! — взвизгнул он. Не крикнул, а именно взвизгнул, как перетянутая струна. — Хватит! Иди в зал!
Людмила Васильевна опешила. Сын никогда не повышал на неё голоса. Даже в детстве, когда она порола его ремнём за тройку по математике, он только сопел в подушку. А тут — взвизгнул, аж кадык задёргался. Она поджала губы так, что они превратились в ниточку, резко развернулась, чуть не поскользнувшись на кафеле, и вышла, чеканя шаг тростью. В зале оглушительно заорал телевизор — ведущий ток-шоу пытался перекричать очередную жертву развода.
Михаил стоял, прислонившись спиной к холодильнику. Магнитики впивались ему в лопатки, но он не замечал. Он смотрел на жену.
— Арина, — произнес он тихо, облизывая пересохшие губы, — я понимаю, что она сложный человек. Но ей семьдесят шесть. Куда я её дену? У неё ведь квартира в области, но там сейчас ремонт, Катька наняла каких-то шабашников, они всё разворотили, даже унитаз сняли. Ну куда она поедет?
— Это твои проблемы, Миш, — Арина наконец захлопнула дверцу холодильника. Железный короб утробно всхлипнул. — Ты когда женился, клялся меня защищать. Не от маньяков и грабителей, а от быта и отчаяния. Но ты притащил отчаяние в дом сам. Вот оно, ходит с тростью и требует студня.
— Но я не могу её выгнать! Это бесчеловечно! — он всплеснул руками, и в этом жесте было столько беспомощности, что Арине на секунду стало противно. Не жалко, а именно противно. Как будто она держит в руках холодную, склизкую лягушку.
— Тогда уйду я, — спокойно ответила она, чувствуя, как внутри наконец спадает спазм, мучивший её весь вечер. — Я устала быть вторым сортом в своём доме. Я устала отчитываться, почему я купила хлеб не в том магазине. Я не нанималась в сиделки к психически здоровой, но морально садистской женщине. У нас с тобой, Михаил, последние три года не брак, а коммуналка. Только соседка снизу — это твоя мать. И трахаемся мы с тобой по расписанию, когда у неё любимый сериал.
Михаил закрыл глаза. Пот крупными каплями выступил у него на лбу. Арина знала, о чём он сейчас думает. Он считал убытки. Не финансовые — эмоциональные. С ним часто так бывало: он высчитывал, сколько баллов набрала каждая сторона, и выбирал ту, где кривая страданий была выше. Мать в этом раунде лидировала с огромным отрывом, потому что у неё были «годы», «здоровье» и «ремонт у Катьки».
— Я придумаю что-нибудь, — сказал он наконец глухо. — Дай мне время до выходных. Я что-нибудь придумаю.
— В прошлый раз ты «придумал» съездить с ней в поликлинику и посадить её на успокоительные, — напомнила Арина. — Она выпила таблетку, закусила шоколадкой и сказала, что ты хочешь её отравить, чтобы освободить квартиру.
— Ну а что ты предлагаешь?!
— Я предлагаю правду, — Арина шагнула к нему вплотную. — Я устала от вранья. Скажи ей, что либо она учится уважать хозяйку дома, либо уезжает к дочери. Катя — её дочь. Пусть живут вместе.
— Ты не знаешь Катю, — скривился Михаил. — Катя её неделю выдержит. У неё муж параноик, который сдаёт анализы перед каждым сексом, и собака агрессивная. Мама там загнётся.
— Собака — это аргумент, — внезапно улыбнулась Арина нехорошей, волчьей улыбкой. — Может, нам тоже завести собаку? Большую. С аллергией на старух.
— Ты жестокая, — прошептал Михаил, отлипая от холодильника и направляясь в коридор. Ему нужно было в ванную. Запереться, включить воду и минут пятнадцать смотреть в одну точку, пока в висках не перестанет стучать кровь.
— Нет, Миш. Я просто перестала быть мягкой.
***
Ночь пахла валидолом и кремом «Зорька». Людмила Васильевна, демонстративно хлопнув дверью в свою комнату, натирала руки жирной мазью, прислушиваясь к шорохам за стеной. Она знала, что эта выскочка сейчас будет плакать. Или не будет? Старуха вслушивалась так отчаянно, что уши начали гореть. Ей хотелось услышать всхлипы, звон разбитой посуды, крик сына. Но за стеной висела ватная, враждебная тишина. Это пугало сильнее скандала. Тишина означала, что эта Арина опять что-то задумала. Уж кто-кто, а она, Людмила Васильевна, прошедшая огонь, воду и медные трубы общежития на заре строительства коммунизма, знала: самые опасные люди — это молчаливые.
А Арина не плакала. Она сидела на незастеклённом балконе, закутавшись в пуховик, и смотрела на огни многоэтажек. В руках она держала распечатку. Это было заявление на развод. Она скачала бланк ещё месяц назад, чисто из любопытства, в минуту особо острой обиды. Заполнила всё, кроме подписи. Теперь осталось только поставить дату. Это было смешно и страшно одновременно. Смешно, потому что имущества делить не придётся. Квартира была записана на неё по дарственной от родителей. Машина — старая «Киа», которая ездила только после пинка по колесу, тоже была её. У Михаила из личного имущества был велосипед, абонемент в спортзал (просроченный) и мать. Вот её бы она и поделила с удовольствием. Разорвала бы на части и раздала.
В комнате зашуршало. Михаил, стараясь не скрипеть половицами, прокрался на кухню. Арина слышала, как он открыл шкафчик, как звякнула рюмка. Пил. Раньше он пил только по праздникам, но последние полгода прикладывался к коньяку почти каждый вечер. Стыдливо, тайком, заедая луковицей, чтобы мать не унюхала.
Она вернулась в квартиру, тихо прикрыв балконную дверь. Прошла на кухню. Михаил стоял у подоконника, в трусах и растянутой майке, и вливал в себя тёмную жидкость. Увидев жену, вздрогнул и чуть не поперхнулся.
— Не спится? — спросил он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я это... давление. У меня, кажется, подскакивает.
— У тебя не давление, Миш, — Арина взяла у него из рук рюмку, понюхала, поморщилась и вылила остатки в раковину. — У тебя хронический страх перед матерью. Это неизлечимо, если не сменить среду обитания.
— Зачем ты так? — он схватился за край столешницы, давя истерический смешок. — Мы же семья. У всех свекрови со снохами воюют. Это классика. Но никто же не разводится.
— Классика, — повторила Арина, чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна брезгливости. — Знаешь, когда твоя мать говорит, что у меня «задница, как у гусыни, плоская и широкая», — это классика. Когда она проверяет мусорное ведро на предмет выброшенных «деликатесов» — это тоже классика. Но когда я лежу с температурой под сорок, а она врывается в спальню и требует, чтобы я пошла и почистила ей картошку, потому что «ты всё равно лежишь без дела», — это уже не классика. Это статья Уголовного кодекса о доведении до суицида.
Михаил молчал. Арина видела, как ходуном ходят его плечи. Она знала, что он сейчас заплачет. Он вообще был очень слезливым мужчиной, что раньше её умиляло. «Ранимый, чувствительный», — говорила она подругам. Теперь же это вызывало только желание дать ему подзатыльник.
— Она ворует мои вещи, — сказала Арина будничным тоном, разглядывая кафельную плитку. — В прошлую среду пропал мой любимый шелковый платок. Я искала везде. А сегодня увидела, как она втихаря режет его на тряпки для мытья полов. Говорит: «Зачем тебе, ты его всё равно не носишь, цвет немолодёжный». Это же клиника.
— Я куплю тебе новый платок, — прошептал Михаил, шмыгая носом. — Хоть десять платков.
— Дело не в тряпке, — Арина вдруг почувствовала такую усталость, что ей пришлось опереться о стену. — Дело в том, что ты меня не слышишь. Ты латаешь дыры изолентой, когда весь корабль прогнил. Мне не нужны платки. Мне нужно, чтобы мой муж был мужчиной. Чтобы он хотя бы раз в жизни сказал своей матери: «Закрой рот. Это моя жена, и если ты её обидишь, ты уйдёшь». Но ты не скажешь. Потому что ты боишься, что она лишит тебя наследства. Какого, Миш? Её хрущёвки на отшибе? Ты готов положить нашу жизнь на этот затхлый алтарь?
— Это не из-за наследства! — взвился он вдруг, отлепляясь от столешницы и наступая на неё. Глаза его покраснели, дыхание перехватило. — Это из-за чувства вины, понимаешь?! Она меня одна растила! Отец вечно в рейсах, потом запил, потом умер. Она всё здоровье угробила на меня! Я не могу дать ей пинка под зад. Это как плюнуть в собственную совесть.
— Ага, — Арина скрестила руки на груди. — А меня можно топтать ногами? Меня можно оскорблять? Я, значит, бронированная? У меня нет нервной системы, есть только функция обслуживания?
Он вдруг замолчал, уставясь в угол, где стоял веник. А потом произнес то, чего Арина ждала подсознательно, но отчего всё равно внутри что-то оборвалось.
— А может, ну её, эту квартиру? Продадим на фиг, купим дом за городом. Большой. С флигелем для матери. Она будет жить отдельно, через забор. И всем будет хорошо.
— Нет, Миш, — Арина покачала головой, чувствуя прилив чёрной, удушливой весёлости. — Хорошо не будет. Она сожжёт этот флигель ритуальным костром ненависти. К тому же, эта квартира — единственное, что у меня есть. Моя подушка безопасности. Если мы её продадим и вложимся в «дворец», мамочка попросит тебя записать на неё флигель. И ты запишешь. А я останусь на улице. Шиш с маслом.
— Ты мне не доверяешь, — обречённо констатировал Михаил.
— Я тебе не доверяю с того момента, как ты тайком от меня занял у матери триста тысяч на свои дурацкие курсы по криптовалюте, и мы их прогорели.
Это был удар ниже пояса. Михаил побледнел. Та история, случившаяся два года назад, была их общей тайной, которую он умолял не доставать. Тогда Людмила Васильевна, продав золотые серьги покойной бабки, дала сыну денег под честное слово. Арина узнала об этом случайно, когда нашла банковские выписки. Скандал был тихим, но страшным. Именно тогда Арина поняла, что замужем за человеком, у которого слово «мы» означает «я и мама», а «семья» — это не про неё.
— Ладно, — Михаил как-то сразу обмяк, превратившись из бунтаря обратно в усталую медузу. — Я понял. Я завтра с ней поговорю. В последний раз. Серьёзно. Если она не прекратит — я сам отвезу её к Кате.
— Конечно, отвезешь, — Арина взяла со стола листок с заявлением на развод и аккуратно положила его на видное место, придавив сахарницей. — Видишь эту бумагу? Я больше не шучу. Либо мама уезжает к дочери, либо я уезжаю к Юльке. А оттуда — в суд. И поверь, делить имущество через суд — это будет такое реалити-шоу, что твоя мать будет рада сбежать из страны.
***
Утро вторника началось с запаха горелой манной каши. Людмила Васильевна, осознав, что «эта негодяйка» не собирается вставать к плите, решила приготовить завтрак самостоятельно, чтобы ткнуть невестку носом в её никчёмность. Но руки у старухи дрожали, газ она включила на максимум, и каша пригорела к стенкам кастрюли намертво. Гарь расползлась по квартире, вызывая кашель даже у соседей за стеной. Михаил, подскочив с кровати как ошпаренный, вбежал на кухню и выхватил у матери кастрюлю.
— Мам! Ты что творишь?! Спалить нас хочешь?!
— Я хотела, чтобы ты покушал как человек! — закричала она, размазывая по лицу слезы и сажу. — А эта... эта дрыхнет! В будний день! В восемь утра!
— У неё сегодня выходной! — Михаил поставил кастрюлю в раковину и включил холодную воду. Кухня наполнилась шипением и паром. — Господи, ну что за цирк!
— Это не цирк, Мишенька, это ад, — старуха села на табуретку и уронила голову на руки. — Я ей чужой человек. Я ей кость в горле. Ты этого не видишь, ты ослеп от её прелестей. Она тебя ненавидит. Она ненавидит всё, что связано с тобой.
На пороге кухни появилась Арина. В длинной футболке, с опухшим от бессонной ночи лицом. Она оглядела фронт разрушений: жирная гарь на потолке, выкипевшее молоко, испуганный муж и рыдающая свекровь.
— Здравствуй, утро понедельника, — произнесла она тихо. — Оно настало во вторник.
— Ты рада, да? — старуха подняла на неё заплаканные глаза, полные лютой, животной злобы. — Ты рада, что я немощная, что у меня руки трясутся? Тебе это доставляет удовольствие!
— Мне доставляет удовольствие тишина, — Арина открыла окно, впуская в помещение стылый утренний воздух. — Михаил, твоя мать устроила пожар. Это уже не смешно. Это опасность для жизни. У нас газовая плита. Если бы она уснула, мы бы все взлетели на воздух.
— Я не уснула бы! — взвизгнула старуха. — Я в своём уме! Просто кастрюля старая, у неё дно тонкое.
— Всё, хватит, — Арина хлопнула ладонью по столу, да так, что подпрыгнула сахарница, а вместе с ней и листок заявления, всё ещё лежавший там. — Людмила Васильевна, одевайтесь. Мы едем к врачу.
— К какому врачу? — опешила свекровь.
— К неврологу. А потом — к психиатру. Я договорилась. Есть возможность пройти обследование. Нам нужно понять, это возрастное или вы просто скверный человек. Если возрастное — будем лечить таблетками. Если скверный характер — извините, таблетки тут бессильны. Тогда останется только разъезжаться.
Михаил замер, приоткрыв рот. Такого поворота он не ожидал.
— Ты... ты договорилась? Без меня? — прохрипел он.
— Да, — отрезала Арина. — Потому что ты не решаешь проблемы, ты их занавешиваешь кухонными полотенцами. Я позвонила Юльке, она дала контакты хорошего геронтолога. Всё официально, по полису ОМС. Не нужно будет продавать последние трусы, не переживай.
— Я не пойду ни к какому психиатру! — взревела старуха, хватаясь за трость. — Вы хотите меня упечь в дурдом и завладеть моей жилплощадью! Старый трюк! Я читала про такое в газете!
— Ваша жилплощадь сейчас похожа на бомжатник, — ледяным тоном парировала Арина, поправляя воротник футболки. — Там нет пола и унитаза. Мы, если вы забыли, живём в МОЕЙ квартире, которая досталась мне от моих покойных родителей. Мне не нужно ваше жилье, мне нужен покой. Одевайтесь. Или я вызываю участкового и пишу заявление об угрозе жизни и здоровью. Угарный газ — это не шутка.
Людмила Васильевна перевела взгляд на сына. Она ждала, что он кинется её защищать, как всегда. Но Михаил смотрел в пол. На шее у него вздулась жила, руки сжимались в кулаки, но он молчал. Потому что где-то в глубине души понимал: утренний пожар — это последняя капля даже для его терпения.
— Я собираюсь, — вдруг сухо сказала старуха, поднимаясь. — Я пойду. Пусть врач посмотрит, как ты доводишь меня до нервных срывов. Я сама всё расскажу. Про её крики, про то, что она не даёт мне есть, про вчерашний скандал...
— Прекрасно, — Арина кивнула. — Я тоже там буду. Расскажем обе версии. А врач — человек опытный, он уже наметанным глазом определит, кто из нас тиран, а кто жертва.
В очереди к неврологу они сидели по разные стороны коридора. Михаил остался дома — «разгребать кухню». На самом деле, Арина знала, он просто боялся. Боялся, что врач подтвердит худшее: его мать не просто вредная, а больная. Или наоборот, признает её абсолютно здоровой, и тогда всё это — просто садизм чистой воды.
В кабинет они зашли вдвоём. Врач, молодая женщина с усталыми глазами и пучком на затылке, посмотрела на них поверх очков.
— На что жалуетесь?
— У меня невестка — мегера, — выпалила Людмила Васильевна, плюхнувшись на стул. — Она меня выживает из дома.
— А у меня свекровь сожгла кухню, — спокойно добавила Арина, присаживаясь на кушетку. — И разрезала мой любимый платок на половые тряпки.
Врач хмыкнула. Достала чистый бланк.
— Давайте-ка, Людмила Васильевна, проверим вашу память и внимание. Назовите сегодняшнее число.
— Двадцать какое-то... ноябрь? — неуверенно начала старуха.
— Сейчас май, — бесстрастно заметила врач. — А год?
— Ой, да какая разница! Я пенсионерка, у меня нет бухгалтерии!
Обследование длилось полчаса. Когда Людмила Васильевна вышла в коридор попить воды, врач повернулась к Арине:
— У вашей свекрови явные признаки сосудистой энцефалопатии. Сосуды в плачевном состоянии. Отсюда агрессия, плаксивость, спутанность сознания и эта история с кашей. Это не «скверный характер», хотя характер у неё, судя по всему, тот ещё фрукт. Но сейчас ей нужна медикаментозная терапия и покой. Без стрессов. Вы понимаете? Её нельзя нервировать.
— А кто меня будет беречь? — тихо спросила Арина, глядя в окно на чахлые больничные деревья. — Если её нельзя нервировать, а ей действует на нервы сам факт моего существования, что нам делать? Убить друг друга?
— Вам нужно разъехаться, — пожала плечами врач, выписывая рецепт. — Это единственный выход. Либо вы, либо она. Иначе сосуды не выдержат у обеих.
***
Вечером того же дня Арина сидела на кухне и смотрела на список лекарств. Циннаризин, глицин, кавинтон... Тысячи рублей в месяц. А ещё диета. А ещё свежий воздух. Людмила Васильевна лежала в своей комнате с мокрым полотенцем на лбу. Михаил метался между ними, разнося чай и пустырник.
— Ну что? — спросил он шёпотом, заглядывая к жене на кухню. — Что сказала врач?
— Что твоей маме нужен покой, — Арина отложила рецепт и подняла на мужа прямой, немигающий взгляд. — Полный покой. Она не должна волноваться. Мой вид, Миш, её убивает. Мой голос. Мои манеры. То, как я дышу. От одного моего шага у неё скачет давление.
— И что же делать? — он выглядел как загнанный зверь, который уже не пытается убежать, а просто ждёт выстрела.
— Я уже говорила, — она отодвинула стул и встала. — Я сняла квартиру-студию на другом конце города. Маленькую, но в новом доме. Перееду туда на месяц. Пока ты не решишь вопрос с матерью. Увези её к Кате. Или сделай ремонт в её хрущёвке и отправь туда. Или купи нам домик за городом. Всё, что угодно. Но я возвращаюсь только в том случае, если в моей квартире её не будет.
— Ты уходишь? Сейчас?! — Михаил схватил её за плечи, в пальцах чувствовалась судорожная сила. — А как же я?
— А ты, — Арина мягко, но настойчиво убрала его руки, — ты, Миш, остаёшься со своей мамой. Ты же так хотел. Ты сделал свой выбор много лет назад. Просто сейчас это стало очевидным.
— Я не вывожу всё это, — он всхлипнул, сползая спиной по косяку и садясь на корточки. — Арина, я люблю тебя. Мне никто, кроме тебя, не нужен. Я сделаю, что ты скажешь. Я всё сделаю. Только не уходи. Не оставляй меня с ней одного. Ты единственная, кто в этом доме адекватный. Если ты уйдёшь, она меня сожрёт. Она же везде найдёт врага. Я не справлюсь.
— Справишься, — Арина присела рядом с ним. Взяла его за руку, удивившись тому, какой холодной и вялой стала его ладонь. — Ты справишься, если поймёшь, что ты взрослый мужик, а не нашкодивший школьник. Я ухожу, чтобы сохранить остатки рассудка. И чтобы сохранить наш брак. Парадокс. Но я больше не могу с вами втроём. Я хочу жить. Я хочу прийти домой и не бояться, что из кухни вылетит табуретка. Я хочу пить чай без того, чтобы мне комментировали форму моих рук. Я хочу тишины.
Она собрала вещи за пятнадцать минут. Сумка, ноутбук, косметичка. Людмила Васильевна, услышав шум в коридоре, выползла из своей комнаты, кутаясь в халат, который был Арининым. Тоже, к слову, украденным.
— Уходишь? — спросила старуха хрипло. — Правильно. Давно пора. Вали к своей Юльке. Может, хоть там тебя терпеть будут.
— Непременно, — Арина обула ботинки и накинула плащ. — У Юльки прекрасный вид на морг. Чувствую, это место скоро станет для меня роднее семейного очага. Кстати, Людмила Васильевна, теперь можете резать мои вещи хоть бензопилой. Можете даже переставить мебель. Можете делать что угодно. Вы победили. Вы выжили меня. Аплодисменты.
Она не стала ждать ответа. Вышла на лестничную клетку, захлопнув за собой тяжёлую, обитую дерматином дверь. В подъезде пахло кошками и чужой жареной рыбой. Арина сделала несколько глубоких вдохов, чувствуя, как воздух свободы, смешанный с запахом помойки, наполняет лёгкие. Внизу, у батареи, спал бомж.
— Ну что, — сказала она то ли ему, то ли себе, — вот я и бомж. Без жилья, зато с характером.
Она села в такси и уехала. В зеркале заднего вида мелькнуло лицо Михаила, прижавшееся к окну кухни. Он кричал что-то беззвучно, как рыба в аквариуме, но она уже этого не слышала.
***
Месяц прошёл как один долгий, расплывчатый сон. Студия была крошечной, но Арине нравилось. Там не было тростей и старых советских сервантов, не было запаха корвалола и ненависти. Она спала на диване, ела роллы руками и смотрела глупые сериалы, никто не комментировал её внешность.
Телефон разрывался от звонков. Михаил звонил по двадцать раз на дню, умоляя вернуться, обещая, что мать стала «шёлковой» и «всё осознала». Арина не верила ни одному слову. Она ждала конкретики. Ждала, когда в дверь постучится не пафосная риторика, а реальность.
И реальность пришла. В три часа ночи. В дверь студии затарабанили так, словно началась эвакуация. Арина, чертыхаясь, распахнула дверь и увидела Людмилу Васильевну. Заплаканную, без шапки, в каком-то нелепом стёганом жилете поверх ночной рубашки.
— Он меня выгнал, — выдохнула старуха, и в глазах её плескался неподдельный ужас. — Твой муж, мой сын. Он меня вышвырнул. Ты довольна?
Арина оторопела. Она ожидала чего угодно, но не того, что Михаил, её тряпичный Михаил, решится на такое.
— Выгнал? — переспросила она, отступая вглубь прихожей. — Куда выгнал?
— На улицу! — взвизгнула Людмила Васильевна. — Я сказала ему, что если ты не вернёшься, я всё перепишу на Катьку. И квартиру, и дачу. И знаешь, что он сделал? Он собрал мои сумки, вызвал такси и сказал ехать к Кате. А Катя сказала, что у неё ремонт только начался и она не может меня принять. Сказала, что у неё муж в депрессии, и мой склочный характер его добьёт. Представляешь?! Родная дочь! Меня, мать, не пустила на порог! А он... он захлопнул дверь перед моим носом и сказал: «Мама, прости, но я выбираю жену».
Арина слушала этот поток сознания, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Это был триумф. Но триумф какой-то нерадостный, стыдный.
— Я думала, ты злая, — продолжала старуха, внезапно затихая и оседая на пуфик в коридоре. — А он просто тихо копил. Я думала, он меня любит. А он меня терпел. И сейчас, когда ты ушла, ему понадобилось на ком-то выместить злость. И я попалась под руку.
— Вам есть куда идти? — спросила Арина, кутаясь в халат.
— Нет, — прошептала старуха. — Катя сказала «нет». Миша сказал «нет». У меня есть только ты.
— Почему я? — изумилась Арина. — Я ваш главный враг.
— Потому что ты единственная, кто не бросается словами, а делает, — Людмила Васильевна подняла на неё красные, воспалённые глаза. — Ты никогда не обещала любить меня как мать. Ты просто терпела. И сейчас я пришла просить у тебя убежища. Ненадолго. Пока не придумаю, куда деться дальше.
Арина смотрела на неё сверху вниз. Ситуация была до жути абсурдной, почти театральной. Ей бы захлопнуть дверь, как это сделал Михаил. Но она вспомнила слова врача: «сосуды, энцефалопатия, ей нужен покой».
— У меня одна комната, — сказала Арина ледяным голосом. — И одно правило. Если вы хоть раз, хоть полусловом заикнётесь о том, что я плохая хозяйка, или попытаетесь переставить мои тапки, вы отправитесь в ближайший приют. Для животных. Там хотя бы кормят по расписанию, а ваша гордыня останется при вас.
— Согласна, — быстро, по-старушечьи мелко закивала Людмила Васильевна. — Я буду тише воды, ниже травы.
— И последнее, — Арина наклонилась к самому её лицу, так что старуха отшатнулась. — Своему сыну вы позвоните и скажете, что сами решили уйти. Что я не при делах. Потому что возвращаться в ту квартиру я не собираюсь ни под каким соусом.
— А ты...
— Я устала от вашей семейки, — отрезала Арина. — И от вас, и от него. Вы стоите друг друга. Но на улицу я вас не выгоню. Заходите. Только трость свою поставьте у порога. В моём доме в пол не стучат.
Людмила Васильевна, цепляясь за стены, прошла внутрь и затихла на диване, став похожа на сломанную марионетку. Телефон в кармане Арины завибрировал. Сообщение от Михаила: «Ну что, как тебе мой сюрприз? Я сделал, что обещал. Я её выгнал. Возвращайся».
Арина прочитала, горько усмехнулась и набрала ответ:
«Ты опоздал. Я уже вышла из игры. И знаешь, мне впервые за десять лет плевать, кто из вас прав. Оставьте меня в покое. Обеих».
Она выключила свет в прихожей. Маленькая студия погрузилась в темноту. Где-то на диване вздохнула поверженная старуха. Где-то в другой многоэтажке страдал муж. А где-то в морге, куда выходили окна Юлькиной квартиры, царил настоящий покой.
Арина легла в свою холодную постель, чувствуя тошнотворный привкус победы. Это был не сладкий вкус, как пишут в романах. Это был вкус чёрствого хлеба, который жуёшь, потому что больше нечего. Она выиграла войну. И осталась совершенно одна.
Конец.