Татьяне было одиннадцать лет, когда она впервые осознала, что в их доме существует тайная жизнь, скрытая от посторонних глаз. Эта жизнь наступала нерегулярно, без предупреждения, и всегда начиналась одинаково: мама, Ирина Павловна, вдруг начинала нервно прибираться на кухне, меняла скатерть на столе, доставала из серванта фарфоровые чашки с золотым ободком и зачем-то протирала их полотенцем, хотя они и так были чистыми. Татьяна уже знала признаки. Она выглядывала в окно и, завидев на улице две знакомые фигуры, направляющиеся к их подъезду, срывалась с места и бежала домой со всех ног. Потому что пропустить такое было нельзя.
Её отец, Сергей Иванович, реагировал на ту же угрозу прямо противоположным образом. Увидев маминых подруг — тётю Нину и тётю Зинаиду, — он хватал газету, недопитый чай и, бормоча себе под нос: «Ну их к лешему, сейчас начнётся», — исчезал в сторону гаража или просто уходил гулять с собакой, если та была дома. Татьяна же, наоборот, занимала стратегическую позицию — укромное местечко в коридоре, откуда сквозь щель приоткрытой двери можно было видеть всё, что происходит в гостиной и в прихожей.
И вот они входили. Первым делом, разумеется, происходила церемония приветствия. Мама, тётя Нина и тётя Зинаида чмокали воздух у щёк друг друга, издавая при этом звук, похожий на лёгкое причмокивание. Потом начинался ритуал восхваления внешнего вида. «Нина, ну какая у тебя брошка! Совсем как у Людмилы Зыкиной на концерте!» — восклицала мама. «Ой, что ты, Ирочка, это простой ширпотреб, а вот у тебя туфли — загляденье!» — отвечала тётя Нина. «Да что вы обе, — вступала тётя Зинаида, — посмотрите на свою юбку, Зиночка, это же Париж!» Церемония могла длиться от пяти до десяти минут, и Татьяна каждый раз удивлялась, как женщины могут с таким серьёзным видом обсуждать одежду, которую они видели уже сотню раз.
После того как комплименты были сказаны и взаимное восхищение достигло пика, процессия перетекала на кухню. Там их уже ждал чайник с только что вскипевшей водой, пирог с яблоками (мама пекла его с утра, предчувствуя нашествие) и вазочки с вареньем — клубничным, смородиновым и вишнёвым. Первые полчаса всё шло чинно и благопристойно. Женщины пили чай, ели пирог и говорили о делах насущных: о работе, о ценах в магазинах, о каких-то общих знакомых, о детях и мужьях. Разговор в это время напоминал партию в теннис: одна говорит, остальные кивают, охают или вставляют ничего не значащие междометия вроде «Ой, и не говори!» или «Ну надо же!». Но говорильня никогда не сбивалась, потому что каждая ждала своей очереди, и Татьяна подозревала, что существует невидимый устав, по которому эта очередь строго соблюдается.
Самым интересным для Татьяны было то, как постепенно меняется атмосфера. После пятого или шестого стакана чая (стаканы в металлических подстаканниках — мама использовала их специально для таких случаев) кто-нибудь из тёть — как правило, самая бойкая, тётя Нина — вдруг заявляла: «А что, девчонки, может, дернем? А?» Татьяна уже знала, что никто никого дергать не будет, но замирала в предвкушении. Мама делала вид, что не понимает, о чём речь, а тётя Зинаида начинала махать руками: «Ну что ты, Ира, я же за рулём! И вообще, мне хватит половины». Тогда мама доставала из нижнего кухонного шкафа заветный графин с тёмно-красной жидкостью, чем-то напоминавшей вишнёвый сок, но с явным спиртным запахом. Она наливала каждой ровно по столовой ложке — или чуть больше, несмотря на протесты. Тётя Нина принимала свою порцию с видом мученицы, тётя Зинаида зажмуривалась и проглатывала, будто лекарство. А мама, выпив свою, закусывала огурцом и загадочно улыбалась.
И вот тогда-то, после этого магического эликсира, начиналось главное действо. Словно по щелчку невидимого пульта, дамы переставали быть обычными женщинами и превращались в валькирий, фурий или, как говорил папа, «взбесившихся русалок». Сначала они начинали петь. Не современные песни, нет, — какие-то старинные, тягучие, полные трагизма и надрыва. «Хасбулат удалой, обнищал твой аул, — завывали они, — и в печали седой ты свой саблю притупил!» Потом следовала «Муромская дорожка» и неизменное «Виновата ли я, виновата ли я, виновата ли я, что люблю?». При этом по их лицам было совершенно ясно, что виноваты не они, а кто-то другой — скорее всего, мужчины. Татьяна, хоть и была ещё ребёнком, улавливала эту интонацию: «Вы, мужики, нас обижаете, а мы тут страдаем, но мы вам ещё покажем!»
После песен наступала очередь обряда оплакивания. Кто-нибудь — как правило, самая чувствительная тётя Зинаида — вдруг начинала всхлипывать. «Девоньки, — говорила она, вытирая слёзы, — а помните, какие мы были молодые? Какие косы у меня были, а? А теперь? Одна седина...» Тётя Нина тут же подхватывала: «А мою девичью красу кто погубил? Он, кто же ещё! И неблагодарный к тому же!» Мама в этот момент обычно подливала ещё по глотку из графина, и все трое начинали плакать в три ручья — но не горько, а как-то ритуально, словно исполняя давно заученную партию. Они оплакивали свою женскую долю, ушедшую молодость, несбывшиеся мечты. Татьяна не понимала, что это за доля такая и что с ней случилось, но ей было искренне жалко маму и её подруг.
Впрочем, плач длился недолго. Кто-нибудь из них — обычно мама, как хозяйка — завершала эту часть сакральной фразой: «Ладно, девоньки, давайте за нас красивых!» И они чокались своими крошечными рюмками (или чайными ложками, если рюмки были заняты). И тут слёзы волшебным образом высыхали, уступая место совершенно иной стихии — неудержимому, дикому хохоту.
Начинался третий акт: гоготанье. Женщины ржали как лошади, запрокидывая головы и хлопая себя по коленям. Они выкрикивали короткие фразы, которые Татьяна не могла увязать в единую нить: «А помнишь, как Нинка-то на работе?... Ой, не могу... А он ей: «Ты, говорит, баба ничего, а вот фигура у тебя... ой, ужас!» А она ему: «А сам-то?» — и все втроём заходились в таком хохоте, что кот Пушок, дремавший на диване, просыпался и в ужасе уносился в самую дальнюю комнату. Татьяна не понимала, над чем они смеются, но улыбалась вместе с ними — заразительность была невероятной. Казалось, они говорят на каком-то тайном языке, понятном только посвящённым.
После гоготанья наступала четвёртая фаза — пляска. Кто-нибудь из подруг (почти всегда тётя Нина, которая была заводилой) вдруг вскакивала с места, залихватски махала рукой и командовала: «А ну, Ирка, тащи свою шарманку!» Шарманкой они называли старенький магнитофон «Весна», который стоял на полке в гостиной. Татьяна, зная, чем всё закончится, давно приготовила его: вставила новую батарейку и даже поставила любимую кассету мамы — сборник русской эстрады восьмидесятых. Женщины хватали магнитофон, нажимали кнопки, и из динамиков разносилась песня: «На теплоходе музыка играет, а я одна стою на берегу...» И тут начиналось такое, что Татьяна крепче прижималась к стене и молила Бога, чтобы соседи снизу не вызвали милицию.
Женщины не танцевали — они плясали. Не так, как на танцплощадке или в Доме культуры, а как древние вакханки на празднике Диониса. Мелькали ноги, летали подолы, сверкали глаза, пол дрожал от топота. Иногда они взвизгивали и приседали, иногда кружились, раскинув руки, и одна из них (тётя Зинаида) чуть не сбила вазу с подоконника. Сквозь грохот музыки и топота слышалось пение — нет, не пение, а какой-то ритуальный выкрик, перемежающийся хохотом. Через несколько минут такого концерта потолок начинал трястись. А снизу, от соседа дяди Николая, раздавался настойчивый стук. Дядя Коля стучал шваброй в потолок, что означало: «Угомонитесь, люди добрые!» Но валькирии только раззадоривались. Они топали ещё сильнее и веселее, и стук прекращался — дядя Коля сдавался и, наверное, уходил в другую комнату, затыкая уши ватой. Пушок к тому времени уже давно спрятался на антресолях — кот знал, что эту бурю лучше переждать.
Но буря не могла бушевать вечно. Часа через полтора-два, когда пылу поубавилось, а чайник вскипел уже в пятый раз, дамы снова садились за стол. Но теперь это был не формальный чай, а настоящий, человеческий. Они пили чай с мятой и липой, ели остывший пирог и разговаривали спокойно — о том, что надо бы купить на следующей неделе, как у кого здоровье, какой фильм посмотреть в выходные. Татьяна понимала, что грозная буря прошла, и с облегчением вздыхала.
Самое интересное происходило в прихожей. Женщины собирались у зеркала, поправляли причёски, красили губы одной на всех помадой (маминой, естественно). Они хихикали, толкались, пытаясь уместиться в маленькое зеркало втроём, и, кажется, были совершенно счастливы. Затем начиналась церемония прощания — не менее долгая, чем приветствие. «Ну всё, Ира, спасибо, мы пошли!» — говорила тётя Нина, уже стоя в дверях. «Подожди, ты шарф забыла!» — кричала мама и бежала за шарфом. «Ой, а где мои ключи?» — хваталась за сумку тётя Зинаида. «Да вот же они, на полке, у тебя вечно всё падает!» — подхватывала тётя Нина. Ещё минут десять они обнимались, снова целовали воздух у щёк и повторяли: «Ну всё, пока... Ну правда, пока... Заходите, я вам пирог испеку... Да мы зайдём!... Осторожнее там, ступеньки скользкие... Пока!... До свидания!... Целую!» Наконец дверь захлопывалась, и в квартире наступала долгожданная тишина.
Татьяна выглядывала из своего убежища. Мама, вздохнув с облегчением, шла на кухню, мыла чашки и говорила дочери:
— Ну вот, теперь можно и чаю попить.
Они садились вдвоём за чистый стол, и Татьяна задавала вопрос, который интересовал её больше всего:
— Мам, а почему вы всегда сначала плачете, потом смеётесь, а потом танцуете?
Мама улыбалась и отвечала:
— Потому что это единственное место, где мы можем быть собой. Без мужчин, без приличий, без «так надо». Только мы и наши подруги. Это не злость и не глупость, это разрядка. А потом мы возвращаемся к своим мужьям и детям — усталые, но счастливые, и больше ни на кого не обижаемся.
— А папа? — спрашивала Татьяна.
— А папа знает. Потому и уходит. Но потом возвращается — с цветами. Всегда.
Часа через два раздавался тихий щелчок замка. Папа приоткрывал дверь, прислушивался, убеждался, что тихо, и на цыпочках проходил в прихожую. Он снимал ботинки, потом шёл на кухню, целовал маму и Татьяну, а затем зачем-то лез на антресоли, где, прижавшись к коробке с новогодними игрушками, дрожал Пушок.
— Ах ты, бедненький, — приговаривал папа, вытаскивая кота за шиворот. — Ну, мужик, прости, не мог я тебя спасти. Сам еле ноги унёс.
Пушок фыркал, но через минуту уже тёрся о папину ногу — прощал. Мама ставила на стол свежий чай, и все четверо — мама, папа, дочка и кот — мирно сидели в тишине, вспоминая, какая это была замечательная суббота.
Ирина Павловна, её подруги, Сергей Иванович и маленькая Татьяна — каждый из них играл свою роль в этом ежемесячном спектакле, названном отцом «вальпургиевой ночью». Но за внешним хаосом, за слезами, хохотом и бешеными плясками скрывалась глубокая мудрость. Женщины интуитивно нашли способ сбрасывать напряжение, накопившееся за месяцы семейной жизни, работы и быта. Их встречи были не разрушением, а укреплением — они высмеивали свои печали, оплакивали потери, а потом смеялись над ними и отпускали. И после каждой такой ночи они возвращались к своим мужьям более любящими, а мужья, зная эту тайну, терпели, уходили и возвращались с цветами. Татьяна, наблюдая за этим ритуалом, росла с пониманием, что женская дружба — не пустая болтовня, а древний, необходимый обряд, без которого семья треснет по швам. В этом и есть главный урок: у каждого человека должно быть место, где он может быть собой — диким, смешным, плачущим. И если близкие дают ему это место, не мешают и не осуждают, то дом становится не полем битвы, а крепостью, куда даже кота жалко не выгнать. Так что пусть гремят стаканы, пусть пляшут валькирии, пусть кот прячется на антресолях — главное, что утром все проснутся вместе, под одной крышей, и улыбнутся друг другу. А это и есть настоящее счастье.
