Холодная испарина проступает на пальцах, когда я набираю трёхзначный код на пульте. Металл под подушечкой указательного пальца чуть тёплый от лампы накаливания, но ладонь у меня всё равно мокрая. Это всего лишь рабочая проверка контрольного канала. Простая, как утренняя побудка. Но руки за последнюю неделю стали жить отдельно от меня.
Ночь с 11 на 12 апреля 1961 года. Бункер связи на первой площадке полигона, который в открытых бумагах называют Байконуром, а на месте зовут пятёркой или Тюра-Тамом. Если всё пройдёт, как обещают, через несколько часов отсюда уйдёт в небо ракета с человеком внутри. Раньше так не делали никогда. Если не пройдёт, нам, может, и не скажут сразу. У нас заведено так.
Меня зовут Виктор Самойлов, я лейтенант, инженер-связист. Моё дело простое: чтобы голос с борта дошёл до Земли, а голос Земли дошёл до борта. Командный пункт в эфире зовётся «Заря». Космонавт в эфире зовётся «Кедр». Имя его в инструкциях не пишут. Сегодня вечером в столовой кто-то сказал, что в монтажном корпусе он шутит и просит не делать из него царственную особу. Не моё дело. У меня свой участок: пульт.
И всё-таки про код я думаю всю ночь.
Несколько часов назад я был в соседнем помещении, относил протоколы. Дверь к старшим была неплотно прикрыта. Я не подслушивал, но услышал. Генерал, отвечавший за подготовку, у нас его называли просто по фамилии, Каманин, говорил негромко и устало. Рядом был врач из старших, Карпов. Речь шла о конверте.
– Если он растеряется, времени на конверт может не хватить, – сказал кто-то из них.
– Тогда зачем конверт? – возразил другой. – Условились же.
– Условились, что вскроет, если нужно. А если он не успеет?
Я понял не сразу. Только потом, когда вышел в коридор, у меня сложилось.
В кабине корабля установлена защита от случайного включения ручного управления. Чтобы перейти на ручное, космонавт должен набрать трёхзначный код, который запечатан в конверте на борту. Конверт он должен вскрыть только в случае надобности. Это сделано на тот случай, если человек в полёте поведёт себя не так, как от него ожидают. Невесомость, перегрузки, страх. Никто ведь не знает, что станет с человеком за пределами атмосферы. Никто на свете. Ни один врач.
И вот теперь, кажется, решено иначе. Решено, что трёхзначный код сообщат ему устно. До старта. Чтобы он знал заранее. Чтобы, если откажет автоматика, ему не пришлось искать конверт онемевшими пальцами.
Я набираю свои цифры на пульте. Это не тот код. Мой нужен только для контрольного канала, для самопроверки. Но пальцы у меня дрожат так, будто я сам сейчас нарушаю инструкцию.
В четыре часа утра меня сменяют. Я выхожу из бункера. Степь стоит чёрная и без ветра. Над монтажным корпусом ещё горит свет, и я знаю, что там сейчас в скафандре, или почти в скафандре, человек, который через несколько часов сядет в кабину. У него будет конверт. И, как я теперь догадываюсь, цифры, которые он уже знает.
В половине седьмого, по местному времени, его привезли на площадку. Я смотрел из бокового окошка, как он шёл к лифту в оранжевом скафандре. Шёл ровно. Я не знал тогда, что ему двадцать семь лет. Просто человек, идущий к лифту.
В девять часов семь минут по Москве пошёл доклад. Зажигание, подъём. Я сидел у пульта в наушниках, и моё дело было слушать. Слушать и фиксировать. Голос с борта был спокойный, может, чуть быстрее обычного. Он сказал: «Поехали». Я записал это в журнал. И записал время.
Дальше всё стало хроникой, не моим делом. Корабль обошёл Землю и сел. Сто восемь минут. Их нам потом считали и пересчитывали много раз. Сто восемь минут, в которые человек впервые был там, где никого не было до него. Конверт он не вскрывал. Автоматика отработала. Цифры в конверте остались цифрами в конверте.
А я остался с тем, что услышал ночью.
Я никому ничего не сказал. И спросить было не у кого. Решение принимали не на моём этаже. Я понимаю до сих пор, как они тогда думали. Страшно было отправить человека и потом, в эфире, услышать, как он не справляется с защёлкой конверта. Страшно было довериться инструкции, написанной для случая, которого никто не видел. Но и обходить инструкцию страшно. Если бы что-то пошло не так, нашли бы тех, кто сообщил.
Много лет спустя я прочёл, что Каманин записал у себя в дневниках: код решили сказать заранее, и он сам это записал. Цифры, которые он назвал: один, два, пять. Я смотрю на эти три цифры на бумаге и думаю, что у меня самого в ту ночь было похожее сочетание на контрольной плате. Совпадение, наверное.
В ту ночь я набирал свои цифры мокрыми пальцами и не знал, что в нескольких комнатах от меня другие люди решают, как обойти собственное правило, чтобы человек живым вернулся на землю. Я тогда подумал, что это нечестно. Сейчас не думаю. Сейчас я думаю, что правило иногда пишут для одних людей, а живёт по нему другой. И когда наступает его час, у тебя нет права считать, успеет он вскрыть конверт или нет.
У меня и сейчас холодеют пальцы, если я вспоминаю, как набирал тот код. И как потом услышал «Поехали».