Глава 4
Утро наступило серым и морозным, и свет, который сочился сквозь заиндевевшие окна особняка, был тусклым и рассеянным, как будто солнце так и не смогло подняться выше горизонта, оставшись где-то там, за плотной пеленой облаков, укутавших небо до самого горизонта от края до края, и от этого весь мир за окнами казался застывшим в вечных сумерках, в которых не было ни утра, ни дня, ни вечера, а было только бесконечное холодное безмолвие, нарушаемое лишь редким карканьем ворон, сидевших на ветвях старых сосен и стряхивавших с них целые охапки снега, которые с глухим шорохом обрушивались вниз и рассыпались облаками ледяной пыли, сверкавшей в воздухе подобно алмазной крошке, оседающей на нетронутых сугробах. Снегопад наконец прекратился, и ветер стих, и сосны вокруг дома стояли неподвижно, укутанные толстым слоем снега, который лежал на ветвях пушистыми белыми шапками и искрился в слабом утреннем свете, переливаясь миллионами крошечных ледяных кристаллов, которые вспыхивали и гасли при малейшем движении воздуха, создавая вокруг деревьев едва заметное мерцающее сияние, похожее на нимб, видимый только в полной тишине. Дорогу, ведущую от ворот к трассе, за ночь замело почти полностью, и только два тёмных следа от автобусных шин ещё угадывались под свежими наносами, но и они с каждым часом становились всё менее заметными, и скоро должны были исчезнуть совсем, поглощённые бесконечным белым безмолвием, которое простиралось вокруг особняка на многие километры во все стороны, до самого леса, черневшего на горизонте зубчатой стеной, и до далёкого шоссе, откуда доносился приглушённый расстоянием гул редких машин. В доме было тепло, даже жарко, потому что старые чугунные радиаторы, которые Петров запустил ещё вчера вечером, работали на полную мощность, нагревая воздух до такой степени, что на окнах выступил густой конденсат, который стекал вниз тонкими струйками, оставляя на деревянных подоконниках мокрые дорожки, и в гостиной пахло горячим металлом, старой пылью, собачьей шерстью и едва уловимым запахом дыма от вчерашнего камина, угли которого ещё теплились под слоем серого пепла, источая слабый, почти незаметный жар, который поднимался вверх по дымоходу и смешивался с холодным воздухом снаружи, создавая над крышей особняка тонкую струйку дыма, заметную издалека. Лейтенант Кузнецов проснулся первым, он спал в большом кожаном кресле в углу гостиной, не раздеваясь, лишь сняв фуражку и расстегнув верхнюю пуговицу кителя, и теперь его шея затекла так, что любое движение вызывало тупую ноющую боль, а спина, проведшая всю ночь в неестественном положении, отзывалась резкими прострелами при каждой попытке выпрямиться, и он открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, на котором плясали причудливые тени от ветвей сосен, качавшихся за окном, и пытался вспомнить, где он находится и почему вокруг него на полу, на диванах, на креслах и даже на подоконниках спят девяносто девять далматинцев, и память вернулась не сразу, а когда вернулась, принеся с собой воспоминания о вчерашнем дне, о заснеженной трассе, о перевёрнутой машине в овраге, о майоре Следственного комитета без сознания, о чёрных внедорожниках, о похищенных людях и собаках, Кузнецов тяжело вздохнул и потёр лицо ладонями, чувствуя, как колючая щетина царапает пальцы, и оглядел комнату, где щенки спали повсюду, и их было так много, что гостиная напоминала склад пятнистых плюшевых игрушек, которые кто-то разбросал в художественном беспорядке: одни лежали, свернувшись калачиком и спрятав носы в собственные хвосты, другие растянулись на спине, выставив вверх розовые животы с редкими чёрными пятнами, третьи спали, положив головы друг на друга, и только один щенок не спал, это был Лаки, он сидел на ковре перед книжным шкафом, который занимал всю стену от пола до потолка, и смотрел на полки с книгами с таким выражением, будто решал сложнейшую задачу, от которой зависела его жизнь, а кепка Петрова всё ещё держалась у него на голове, сползши на одно ухо, и жетон майора на ошейнике тихо позвякивал при каждом движении, ударяясь о золотистый медальон с адресом их проживания в Великобритании. Кузнецов хотел было отвернуться и дать себе ещё несколько минут покоя, но тут он заметил нечто странное: Лаки не просто смотрел на книги, он встал на задние лапы, оперся передними о нижнюю полку шкафа и, вытянувшись во всю длину своего маленького тела, начал шарить лапой по корешкам книг, как будто искал что-то конкретное, и делал это с такой целеустремлённостью, что было совершенно очевидно — это не случайность и не игра, а осознанное действие, и шкаф был старым, массивным, с резными дубовыми дверцами, которые сейчас были приоткрыты, потому что Петров вчера вечером искал там инструкцию к котлу отопления и забыл закрыть, и теперь сквозь щель между дверцами было видно, как на полках стоят десятки книг: старые советские энциклопедии в потрёпанных переплётах с золотым тиснением на корешках, собрания сочинений русских классиков в одинаковых серых обложках, какие-то технические справочники, детективы в мягких обложках с яркими картинками, несколько толстых томов на иностранных языках и множество других книг, названий которых не было видно из-за полумрака, царившего в глубине шкафа. Лаки, балансируя на трёх лапах, потому что ушибленная всё ещё болела и он берёг её, умудрился зацепить когтем корешок одной из книг и потянул её на себя, книга соскользнула с полки и упала на ковёр с глухим стуком, раскрывшись примерно на середине, и Лаки спрыгнул вниз, приземлившись на здоровые лапы, и начал рассматривать страницы, а Кузнецов прищурился, пытаясь разглядеть, что это за книга, и, к своему удивлению, узнал в ней старый справочник по радиосвязи, на обложке которого была изображена схема передатчика и крупная таблица с азбукой Морзе, и он помнил эту книгу, потому что вчера, когда они с Петровым осматривали дом, он мельком видел её на полке и ещё подумал про себя, кому в наше время может понадобиться азбука Морзе в бумажном виде, когда всё есть в интернете, но сейчас, глядя на Лаки, который уселся перед раскрытой книгой и начал перелистывать страницы передней лапой, той самой, которая у него болела, и каждое движение давалось ему с трудом, но он упорно продолжал переворачивать страницы одну за другой, останавливаясь на каждой и внимательно её разглядывая, Кузнецов смотрел на это зрелище, не веря своим глазам, потому что собака перелистывала книгу, не играла с ней, не грызла, не рвала, а именно перелистывала, методично и осмысленно, и Лаки дошёл до страницы, где были изображены точки и тире, соответствующие буквам алфавита, и замер над ней, склонив голову набок и тихо поскуливая. Кузнецов поднялся с кресла, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить остальных щенков, и медленно подошёл ближе, а Лаки, заметив его приближение, поднял голову, посмотрел на лейтенанта своими тёмными блестящими глазами, а потом снова перевёл взгляд на книгу и ткнул носом в страницу с азбукой Морзе и тявкнул коротко и настойчиво, как будто пытался что-то сказать. Кузнецов присел на корточки рядом с ним и взял книгу в руки, это действительно был справочник радиста, изданный в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, судя по штампу на титульном листе, и страница, на которую указывал Лаки, содержала таблицу сигналов азбуки Морзе: точка-тире, тире-точка-точка-точка, и так далее. Лейтенант перевёл взгляд со страницы на щенка и обратно, а Лаки снова тявкнул и начал лаять, но не просто так, а с какими-то паузами, короткими и длинными, как будто пытался воспроизвести те самые точки и тире, и получалось у него не очень складно, но само намерение было очевидным, и Кузнецов нахмурился и потёр подбородок, покрытый щетиной, чувствуя, что сейчас происходит что-то из ряда вон выходящее, что-то, что он не мог объяснить с точки зрения здравого смысла, но что было совершенно реальным и происходило прямо у него на глазах. В этот момент в гостиную вошёл Петров, он только что умылся на кухне ледяной водой из-под крана, потому что его лицо было мокрым, а волосы прилизаны к голове, и держал в руке кружку с дымящимся чаем, от которого поднимался пар, смешиваясь с тёплым воздухом комнаты, и увидев Кузнецова, сидящего на корточках перед книжным шкафом, и Лаки, сидящего перед раскрытой книгой с азбукой Морзе, он остановился как вкопанный и удивлённо присвистнул.
— Товарищ лейтенант, вы что, щенка читать учите?
— Нет, Петров, это он меня учит. Посмотри, он открыл книгу на странице с азбукой Морзе и пытается лаять по ней. Я не знаю, как это понимать, но этот пёс явно пытается нам что-то сообщить.
— Азбука Морзе. Я её в армии учил, когда служил в войсках связи. Точка-тире — это «А», тире-точка-точка-точка — «Б». А зачем она ему?
Лаки тем временем, видя, что люди отвлеклись на разговор, снова подошёл к книжному шкафу и начал тянуть с полки другую книгу. На этот раз это был толстый том в тёмно-синем переплёте с серебряным тиснением на корешке, который стоял на нижней полке и был заметно тяжелее справочника по радиосвязи. Лаки ухватился зубами за корешок, упёрся всеми четырьмя лапами в ковёр и потянул на себя изо всех сил, книга медленно поползла с полки, но она была слишком тяжёлой для маленького щенка, и Лаки, потеряв равновесие, поскользнулся на гладком ковре, его лапы разъехались в разные стороны, он упал на спину, а книга рухнула прямо на него всем своим весом. Это был старый орфографический словарь русского языка, толстый и увесистый, страниц на тысячу с лишним, в твёрдом переплёте, и он приземлился щенку прямо на живот, выбив из него весь воздух. Лаки взвизгнул и задёргал лапами, пытаясь выбраться из-под книги, но на этом его злоключения не закончились. Когда словарь падал с полки, он задел своим корешком стоявшую рядом на той же полке Библию — большую, в тяжёлом кожаном переплёте тёмно-коричневого цвета с золотым крестом на обложке и золотым обрезом страниц, которые блестели в тусклом утреннем свете. Библия покачнулась, накренилась и, потеряв равновесие, рухнула вниз вслед за словарём. Она упала прямо на Лаки, который всё ещё лежал на спине, придавленный словарём, и попала ему точно в пах, в то самое место, где у кобелей расположены семенники, и удар тяжёлого кожаного переплёта с золотым обрезом пришёлся прямо по нежной и чувствительной области. Лаки заскулил громко и пронзительно, от боли и неожиданности его тело напряглось, и от этого напряжения мочевой пузырь, который и так был переполнен с утра, не выдержал, и под щенком на ковре начало расплываться мокрое пятно. Лаки заскулил ещё громче, теперь уже от стыда и унижения, потому что он, щенок с жетоном майора на ошейнике и в кепке полицейского, описался на ковёр, как самый маленький и несмышлёный. Виззер, который спал неподалёку, свернувшись в клубок на диванной подушке, проснулся от этого звука, он поднял голову, увидел Лаки, лежащего на спине под горой книг с мокрым пятном под собой, и его собственный слабый мочевой пузырь, известный всем в стае, среагировал мгновенно. Виззер даже не понял, что произошло, он просто увидел, что Лаки описался, и его организм решил, что это команда, и под Виззером тоже начало расплываться мокрое пятно, и он заскулил от растерянности, глядя на Лаки круглыми глазами и совершенно не понимая, что вообще происходит и почему он тоже описался. Лаки, всё ещё придавленный книгами, повернул голову к Виззеру и посмотрел на него с выражением, которое можно было бы описать как смесь боли, стыда и глубокого экзистенциального отчаяния. Петров и Кузнецов, наблюдавшие эту сцену, переглянулись.
— Товарищ лейтенант, я, конечно, многое видел на службе, но чтобы щенок сначала читал азбуку Морзе, потом уронил на себя словарь и Библию, описался, а его брат описался следом за компанию — такого в моей практике ещё не было. Это что, какой-то ритуал?
Кузнецов покачал головой и подошёл к Лаки, чтобы освободить его из-под книг. Он осторожно поднял сначала Библию, потом словарь и поставил их обратно на полку. Лаки тут же вскочил на лапы, отряхнулся и отошёл в сторону, стараясь не смотреть людям в глаза. Мокрое пятно на ковре расплывалось всё шире, и к нему уже подходили другие щенки, чтобы обнюхать и понять, что случилось. Петров отпил глоток чая и задумчиво посмотрел на Лаки.
— Знаете, товарищ лейтенант, я вот что думаю. Мы с вами вчера своими глазами видели, как этот щенок сначала привлёк наше внимание к аварии, а теперь он пытается читать азбуку Морзе и алфавит. Это не случайность. Может быть, они умнее, чем мы думаем? Может быть, они действительно пытаются нам что-то сказать, но не знают как?
— Я думаю, Петров, нам нужно съездить в отдел. Поговорить с кинологом. У нас в управлении есть специалист по служебным собакам, он, может быть, объяснит, могут ли эти далматинцы понимать человеческий язык и пытаться общаться с нами. И заодно нужно показать Лаки ветеринару. Библия упала ему прямо в пах, по семенникам, и он после этого описался. Надо проверить, нет ли внутренних повреждений, не травмированы ли семенники. А Виззера пусть осмотрят заодно, раз уж он тоже описался. Я поеду в город с Лаки, а ты останешься здесь со щенками, Петров. Нельзя оставлять щенков одних в доме без присмотра, их слишком много, девяносто восемь, если считать без Лаки, и кто-то должен следить за отоплением, за порядком, за тем, чтобы они не натворили бед. Если что-то случится, сразу вызывай подкрепление по рации.
— Есть, товарищ лейтенант. Присмотрю за ними, не переживайте. Еды у нас немного, но я что-нибудь придумаю, может, в подвале есть запасы. А вы поезжайте, и пусть Лаки посмотрят как следует. И с кинологом поговорите, это важно.
Кузнецов надел фуражку, поправил кобуру на поясе, проверил, что удостоверение и рация на месте. Лаки, заметив, что лейтенант собирается уходить, подбежал к нему и сел у ноги, глядя снизу вверх и тихо поскуливая.
— Ты со мной, Лаки. Поедешь в город. Тебя посмотрит врач, а я пока поговорю с кинологом. Может быть, вместе мы разберёмся, что ты пытаешься нам сказать.
Лаки тявкнул коротко, как будто соглашаясь, и первым направился к выходу, прихрамывая на ушибленную лапу, но не сбавляя шага. Кепка Петрова сползла ему на глаза, и он мотнул головой, чтобы поправить её, но безуспешно. Кузнецов открыл входную дверь и вышел на крыльцо, впуская в дом порцию морозного воздуха, который тут же закружился по прихожей и смешался с тёплым воздухом гостиной. На улице было холодно, но уже не так ветрено, как вчера, и дорога, хоть и заметённая, была проходима для автобуса. Кузнецов взял тот автобус, который вчера вёл Петров, потому что он был меньше и манёвреннее, и двинулся к нему по расчищенной дорожке. Они выехали со двора особняка, и автобус, пробуксовывая колёсами в свежем снегу, медленно пополз по направлению к трассе. Лаки сидел на пассажирском сиденье, пристёгнутый ремнём безопасности, и смотрел в окно на проплывающие мимо заснеженные сосны и пустые поля. Жетон майора на его ошейнике тихо позвякивал в такт движению автобуса, а кепка Петрова наконец упала ему на нос, и Лаки, поняв, что поправить её не получится, просто заснул, уткнувшись в неё мордой. До города они добрались за час с небольшим. Отдел полиции, в котором служили Кузнецов и Петров, находился в районном центре, в трёхэтажном здании советской постройки с облупившейся штукатуркой и большим гербом над входом. Кузнецов припарковал автобус на служебной стоянке, отстегнул Лаки и понёс его на руках, потому что щенок всё ещё спал и не хотел просыпаться. В вестибюле их встретил дежурный, который удивлённо посмотрел на лейтенанта с далматинцем в кепке, но ничего не сказал, потому что за годы службы привык не задавать лишних вопросов. Кузнецов поднялся на второй этаж, где располагался кабинет кинолога, и постучал в дверь. Кинолог, капитан полиции с фамилией Завьялов, оказался на месте. Это был мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и добрыми глазами, который всю жизнь проработал с собаками и понимал их лучше, чем людей. Кузнецов объяснил ему ситуацию, опуская подробности про похищение, но подробно рассказав про поведение Лаки: про то, как он привлёк внимание к аварии, как он пытался перелистывать книгу с азбукой Морзе, как он лаял с паузами, похожими на точки и тире. Завьялов выслушал его, не перебивая, а потом попросил показать щенка. Лаки, который к этому времени уже проснулся, сидел на стуле и внимательно смотрел на кинолога. Завьялов опустился перед ним на корточки и несколько секунд просто смотрел в глаза щенку. Потом он достал из кармана лакомство, дал его Лаки и начал задавать простые команды: сидеть, лежать, голос. Лаки выполнял их без энтузиазма, но правильно. Тогда Завьялов попробовал кое-что другое. Он взял со стола лист бумаги и нарисовал на нём несколько точек и тире, изображая сигнал SOS. Лаки, увидев это, оживился, тявкнул и начал лаять с такими же паузами, как утром. Завьялов записал его лай на диктофон и потом расшифровал, сверяясь с таблицей. Получилась бессмыслица, но бессмыслица организованная, как будто щенок действительно пытался воспроизвести какой-то код, но не знал его правильно. Кинолог отложил лист и посмотрел на Кузнецова.
— Товарищ лейтенант, я не знаю, как это объяснить с научной точки зрения. Но этот щенок явно пытается общаться. Он видел азбуку Морзе в книге, запомнил, что это способ передачи информации, и теперь пытается его использовать. Я не скажу, что он понимает, что такое точки и тире, но он понимает, что это как-то связано с передачей сообщений. Это поразительно. Вы говорите, у вас таких девяносто девять?
— Девяносто девять. И они все, кажется, умнее, чем мы думаем. Но сейчас мне нужно показать Лаки ветеринару. На него упала Библия прямо в пах, по семенникам, и он после этого описался. Я хочу убедиться, что с ним всё в порядке.
Завьялов кивнул и дал Кузнецову адрес знакомого ветеринара, который работал неподалёку и мог принять без очереди. Кузнецов поблагодарил его, взял Лаки на руки и отправился по указанному адресу. Ветеринар, молодая женщина по фамилии Смирнова, осмотрела щенка, ощупала его паховую область, проверила семенники на предмет целостности и внутренних гематом, сделала УЗИ на портативном аппарате. Она заключила, что серьёзных повреждений нет, есть только небольшой ушиб мягких тканей, и прописала покой и обезболивающее. Описался Лаки, по её мнению, от болевого шока и страха, а не от повреждения семенников. Кузнецов выдохнул с облегчением и уже собирался возвращаться в особняк, когда ему на рацию поступил вызов от дежурного. Дежурный сообщил, что из больницы, куда вчера отвезли майора Следственного комитета, пришло известие: майор пришёл в сознание, его состояние стабильное, и врачи разрешили провести допрос. Кузнецов подтвердил получение сообщения, убрал рацию в крепление на плече и, взяв Лаки на руки, вышел из ветеринарной клиники к автобусу. Он усадил щенка на пассажирское сиденье и завёл двигатель, чтобы ехать обратно в особняк к Петрову и остальным щенкам, размышляя по дороге о том, что майор пришёл в себя и что теперь у следствия появится хоть какая-то зацепка в деле о похищении.