Закрыла роллет, юркнула в подсобку и сдёрнула платок. Как будто он мне весь день горло держал.
Воздуха там, конечно, кот наплакал. Стенка тёплая, куртки на крючке, коробка с зимними ботинками под коленом.
Провела ладонью по волосам. Мокрые у корней, примятые, на виске след от булавки. Восемь лет стою на сорок седьмой точке, а эта минута после закрытия всё равно каждый раз бьёт в лоб. Пока на людях — ничего. Как только одна, морда сразу честная.
Мне 41.
Платок у меня не для красоты, ага. Он у меня как рабочее лицо.
Повязала — и пошла Марина-продавец: размер найду, сдачу отсчитаю, Зульфию из третьего ряда поставлю на место без базарного ора. Сняла — и сразу видно, что шея мокрая, резинка от лифчика впилась, плечи деревянные.
И бесит даже не это. Бесит, как я, зараза, опять целый день ходила бодрая, будто меня с утра подзарядили, а не выпнули на рынок. Удобная баба, ага. Сама себе.
Днём у Олеси детское улетало, как горячие беляши. У неё две мамки, одна бабушка и девочка на примерке. У меня ноль. Свой час, называется.
Я стою у стойки, расправляю рукав у кофты, потом другой, потом ценник ровняю, хотя он и так ровный. Манекен уже перевыкладывала два раза.
Олеся шипит через проход: — Сядь уже.
Я ей: — Щас. Как только жопу пристроишь, народ и прёт.
Сказала бодро. А у самой под правым коленом так стрельнуло, что я сапогом в пол упёрлась. Не села, конечно. Что я, не лошадь, что ли. Постою ещё. Ну ё.
Потом зашла девчонка, лет двадцать пять. Гладкая вся, как новый телефон. Взяла кардиган, растянула манжет.
— Не скатается?
Я говорю: — Если стирать по-человечески, будет жить.
Она смотрит, как я пакет ей раскрываю. А у меня пальцы не сразу разошлись, пакет хрустнул, рука как чужая.
И она так спокойно: — Да вы еле стоите.
Не «устали, наверное». Не эта вежливая пена. Прямо.
Я, дура, ещё улыбнулась. — Нормально всё.
Она кивнула, но как-то мимо. Будто сразу увидела, что вру я не ей. Себе. И у меня в ладони этот пакет аж хрустнул сильнее.
Под вечер нагнулась за коробкой и увидела свой сапог. Нос белёсый от соли, молния сбоку опять разъехалась на палец. Колготка выше сапога вдавилась в ногу, полоска красная.
Стою и думаю: ну да, королева рынка, ничего не скажешь. Тимуру наушники за четыре тысячи я нашла быстро. «Мам, там звук нормальный будет». Конечно, сыну надо.
А себе сапоги — потом. В осенних в декабре похожу, не развалюсь. Себе потом, это у меня любимый вид спорта.
Платок поправить есть время, губы куснуть и выйти с лицом «у нас всё чётко» — тоже есть. А на то, что ноги гудят так, будто в них кто-то дрелью прошёлся, у меня один ответ. Нормально. Ну а как ещё. Не падать же между пуховиками.
Уже ближе к закрытию я всё-таки полезла в подсобку. На корточки не сесть, место узкое. Прислонилась боком к стене.
Бутылку открыла зубами, крышка в ладони, вода на пальцы потекла. И тут экран засветился. Руслан.
— Ты ещё там? — Там. — Хлеб взять?
Обычный вопрос. Нормальный мужской вопрос. Полезный.
А у меня бутылка в пальцах хрустнула. Хоть бы кто раз спросил не про хлеб. Не про лаваш. Не про яйца. Не про то, закрыла ли я роллет. А просто: ты живая там вообще?
Но я вытерла руку о штаны и сказала: — Возьми. И яйца, если нормальные.
Даже тут сначала список. Я у себя, видимо, тоже в расходах иду. Выручка минус аренда, минус патент, минус ипотека, минус порошок. И где-то между этим я.
Олеся потом сунулась в щель: — Марин, ты чего там?
Я повернулась, а она глянула и сразу лицо сменила. — Марин, сними с лица базар.
И ушла. Вот за это я её и люблю, кстати. Без сюсюканья. Без «держись, дорогая». Сказала и пошла дальше детские штаны развешивать.
Я осталась одна. Платок в руке тёплый, влажный, в тоналке по краю.
Смотрю на него и думаю: да ё-моё, я уже даже усталость свою красиво ношу. Чтоб никто не дай бог не заметил. Чтоб Марина была собранная. Чтоб не развалилась. Чтоб не села. Чтоб не сказала лишнего.
И тут меня взяла не слезами. Злостью. На рынок — уже по привычке. На покупателей — мелочь. На себя — вот это да.
Сорок один год. Я всё ещё корчу из себя «нормально». Всё ещё думаю: если сказать правду, то что? Точка рухнет? Кофты с вешалок осыплются? Руслан Газель не заведёт? Да ну нафиг.
Я стояла в этой душной каморке и вслух сказала: — Мне уже не нормально.
Тихо сказала. Но чётко.
Потом не повесила платок обратно на крючок. Скомкала, сунула в пакет с товаром и вышла в коридор с мокрой головой, как была. Пусть смотрят. Я хоть шею расправила.