"Вы по повестке или проповедовать?"
Странные сны снились отцу Демагогию: то он архиерейский жезл на рыбалке вместо удочки использует, то благословляет стаю бродячих собак у мусорных баков. Даже матушке стыдно было пересказывать. Но такого кошмара, как сегодня ночью, его подсознание ему ещё не подкидывало.
Началось с того, что его вызвали в Москву. Приехав, он зашёл в здание, по виду напоминающее храм, а там вместо аналоя — трибуна, вместо лампадок — микрофоны, а на клиросе вместо «Верую» хором скандируют: «Демагогия — в депутаты!»
— Господи, — промямлил отец Демагогий, привычно хватаясь за край ближайшего аналоя, — я, кажется, перепостился...
Но его уже подхватили под белы руки, облачили в тёмно-синий пиджак с чужого плеча, на шею повесили пластиковый бейдж с надписью «Верховный Совет», и поволокли в зал, заседать. Председательствующий с лицом уставшего тик-токаря 6-го разряда, грохнул молотком: "Слово предоставляется товарищу депутату иерею Демагогию!"
Батюшка встал. В храме он знал: если встал — надо либо «Благословен Бог наш…», либо проповедь. Он глубоко вздохнул, откашлялся и начал:
— Братие и сестры! Возлюбленные о Господе...
В зале воцарилась гробовая тишина. Кто-то уронил карандаш. Председательствующий подозрительно прищурился.
— Сегодня мы с вами, — продолжал отец Демагогий, — должны поразмыслить о том, что душа наша... — тут он запнулся, потому что на трибуне лежала толстая папка с надписью «Бюджет на следующий год». — Душа наша тоже требует бюджета. Ибо не хлебом единым...
— Товарищ депутат! — перебил его строгий голос с места. — Вы по повестке или проповедовать? У нас регламент — три минуты!
Отец Демагогий растерянно похлопал глазами. Три минуты — это примерно пол-кафизмы или четверть его проповеди с больной головой. В такой формат его пространные проповеди никак не укладывались.
— А что, — робко спросил он, — если я просто величание вашему председателю спою?
— Не положено! — рявкнул кто-то из задних рядов.
Тогда отец Демагогий, чувствуя, что почва уходит из-под ног, решил применить испытанный пастырский приём: он благословил широким иерейским взмахом зал, громко провозгласил: «Мир всем!» — и сел, истово надеясь, что это сочтётся за выступление.
В зале зашептались. Кто-то записал в блокнот: «Предлагает всем мир. Поправочный коэффициент не ясен». Председательствующий вздохнул и поставил на голосование вопрос о поправках к статье 14, пункт 3. Кто-то поднимал руку «за», кто-то «против», кто-то, как на исповеди, прятал глаза в пол. Сам отец Демагогий впал в ступор: он привык, что в его епархии все решения принимаются единогласно, на небесах, а тут такой раздрай.
Ему подсовывали бумажки с цифрами, требовали проголосовать за что-то, называемое «индексом», спорили о ставках акцизов, и кто-то всё время кричал про кворум, которого, видимо, не хватало. Отец Демагогий всё ждал, когда же наконец вынесут Чашу с Дарами, но вместо этого вынесли очередной график, испещрённый стрелочками.
Положительный профицит
Дождавшись момента, когда председательствующий увлёкся подсчётом голосов, батюшка тихо, как когда-то в семинарии с уроков греческого, сполз под стол, на четвереньках добрался до двери, перекрестился на всякий случай и выскользнул наружу. В конце коридора он увидел свет. Не фаворский, не благодатный, но манящий. Это был свет открытой двери с табличкой «Буфет».
В буфете было тихо, тепло и пахло укропом. За стойкой стояла полная женщина в белом фартуке, которая глянула на него как-то по-матерински, понимающе и без всякого кворума.
— Молодой человек, — сказала она, — вы чего такой бледный? Голосовали?
— Голосовал, — прохрипел отец Демагогий. — Спасите. Есть что-нибудь... небюджетное?
Женщина молча поставила перед ним тарелку. На ней лежали два куска свежего, ещё тёплого хлеба, обильно намазанных сливочным маслом, на котором аппетитными полосками покоились шпроты. Рядом — тонкий ломтик лимона, веточка укропа и гранёный стакан с крепким, почти чёрным чаем.
Отец Демагогий взял бутерброд дрожащей рукой. Он медленно, благоговейно, как просфорку, поднёс его ко рту и откусил. И тут на него снизошла благодать. Точнее, счастье - настоящее, грешное, человеческое, масляно-рыбное. Он жевал и чувствовал, как в голове проясняется и остаётся место только для трёх вещей: шпроты хороши, чай горяч, и никуда ему, отцу Демагогию, из этого буфета не надо.
Он сидел, откинувшись на спинку стула, блаженно жмурился и слушал, как за стеной глухо гудит зал заседаний. Там снова кто-то о чём-то спорил, требовал слова, взывал к совести и требовал кворума. А здесь, в буфете, был полный, абсолютный, ничем не нарушимый мир. И тишина. И шпроты.
— А что, — спросила женщина, вытирая стойку, — Вы, батюшка, в следующий раз как? Тоже на заседание?
Отец Демагогий допил чай, промокнул губы салфеткой и с достоинством произнёс:
— Нет, мать. В следующий раз я лучше служить буду. Служба в соборе хоть и длинная, зато понятная. А в ваш совет... — он перекрестился на дверь буфета, — я теперь только чай пить. И бутерброды. Ибо это, — он с любовью посмотрел на опустевшую тарелку, — есть единственное, что здесь имеет положительный профицит.
...В этот момент зазвонил будильник. За окном светало, на аналое лежало раскрытое Евангелие. Отец Демагогий встал на молитву и, прежде чем начать правило, истово перекрестился и прошептал: "Господи, избави мя от депутатства и кворума. А шпроты, если Твоя воля, пошли мне на требный стол. Аминь".