Замечена активность немецких туристов, которые ищут нечто древнее.
В 1935 году молодого инженера-альпиниста Артёма Соколова вызвали на Лубянку и отправили в спецгруппу НКВД к северному склону Эльбруса. По официальной версии — проверить активность немецких туристов. По настоящей — найти объект, оставленный в горах задолго до людей. Первая странность началась ещё в поезде: магнитометр стал показывать невозможное.
В архивах ФСБ, в тех отделах, куда не пускают даже высших чинов без специального допуска, до сих пор хранится папка в сером дерматиновом переплёте с выцветшим штампом. Дело номер 4521. Особой важности: хранить вечно. Я Артём Григорьевич Соколов.
В 1935 году был старшим лейтенантом НКВД. И я единственный из всей группы, кто дожил до сегодняшнего дня, чтобы рассказать, что именно скрывается за сухими строчками рапортов: «Лавина опасна в квадрате 12/7». Моя жизнь подходит к концу, и страх перед подпиской о неразглашении, которую я давал под дулом Нагана в кабинетах Лубянки, поблёк перед ужасом тех воспоминаний, что преследовали меня каждую ночь в течение 80 лет. Всё началось в конце мая 1935 года, когда Москву уже начинала душить летняя пыль, а я, молодой инженер-альпинист, только что вернувшийся из разведочной экспедиции на Памир, ожидал спокойного отпуска.
Вместо этого меня вызвали к 8:00 вечера в здание на площади Дзержинского. Кабинет полковника Берзина встретил меня тяжёлым запахом махорки и свежего сургуча. На столе лежала та самая папка, ещё чистая, без единой зацепины. Берзин предложил мне сесть.
Он смотрел на меня так, будто взвешивал мою душу на весах государственного интереса, и его взгляд был холоднее любого ледника. Он сказал, что по данным нашей агентуры в районе северного склона Эльбруса замечена активность немецких туристов, которые явно ищут не просто красивые виды, а нечто, оставленное там в глубокой древности. Приказ был краток: сформировать спецгруппу из пяти человек, подняться в указанный квадрат и ликвидировать любую угрозу, а в случае обнаружения объекта зафиксировать и доложить. Мы получили снаряжение, которое тогда казалось вершиной советской инженерии.
Ледорубы из высокопрочной стали, шёлковые верёвки, способные выдержать вес грузовика, и экспериментальные кислородные маски, хотя высота была некритической. Моя роль в группе была специфической. Я отвечал за техническую съёмку и анализ любых находок, так как имел образование геолога. Командиром назначили капитана Сирова, человека железной воли и полного отсутствия воображения, что в нашей структуре считалось достоинством.
В группу также входили радист Семёнов, медик Белов и наш силовой щит сержант Ковалёв, мастер спорта по пулевой стрельбе. Перед самым выездом нам раздали индивидуальные аптечки с ампулами, про которые Белов шепнул, что это ударная доза морфина и кофеина на случай, если придётся игнорировать боль. Мы давали присягу трижды, каждый раз подписывая новые листы бумаги, где чёрным по белому было написано: "Расстрел через повешение за разглашение государственной тайны". На вокзал нас везли в закрытом чёрном воронке.
И я помню, как сквозь узкую щёлку окна видел огни ночной Москвы, не подозревающий, что где-то в горах Кавказа открывается дверь в бездну. В поезде мы не разговаривали. Таков был приказ Сирова: соблюдать полную тишину о целях миссии. Я смотрел на свои руки, уже привыкшие к шершавости скал, и не знал, что скоро эти руки будут дрожать от зрелища, которое не способен переварить человеческий разум.
Полковник тогда сказал, что немцы готовы на всё ради этого объекта. И я задавал себе вопрос: что может быть ценнее золота или разведданных? Ответ пришёл слишком поздно. Мы ехали в отдельном вагоне, запертом на замки с двух сторон, и единственным звуком был монотонный стук колёс, напоминающий отсчёт времени до конца привычной реальности.
В моём вещмешке лежал магнитометр, прибор, фиксирующий магнитные аномалии. И я заметил, что уже на подходе к Пятигорску его стрелка начала вести себя беспокойно, выписывая странные круги, хотя мы были ещё далеко от гор. Это была не просто неисправность, это было первое дыхание того существа, которое мы шли искать. И моё инженерное чутьё уже тогда шептало мне, что законы физики в этом деле будут лишь помехой.
Сиров сидел напротив, чистя свой наган, и в его глазах не было ни капли сомнения, только слепая верность приказу. Та самая верность, которая и привела нас всех к катастрофе. Я помню запах казённого чая в подстаканниках, вкус дешёвой тушёнки и томящее предчувствие беды, которая сгущалась с каждым километром пути на юг. Когда мы прибыли на станцию, нас ждала полуторка с закрашенными боковыми стёклами, и мы двинулись в сторону ущелья Адылсу, где цивилизация заканчивалась и начиналось царство камня и льда.
Мы были лучшими в своём деле, элитой. Но против того, что ждало нас на скале, наше снаряжение и наша подготовка были не более чем детскими игрушками. Сиров посмотрел на меня, когда мы высаживались в предгорьях, и произнёс: "Помни, Соколов, твоё дело фиксировать факты, а не думать о них. Думают на Лубянке, а мы исполняем".
Эти слова стали лейтмотивом всей экспедиции, пока факты не стали настолько чудовищными, что думать о них стало единственным способом сохранить остатки рассудка.
продолжение следует