Я котов не люблю. Правда. Я их боюсь. С детства. После того, как соседский Васька прыгнул мне на голову в подъезде и застрял когтями в шапке.
Мне тогда было семь. С тех пор любое «мяу» вызывает у меня холодный пот и желание спрятаться куда-нибудь.
Поэтому когда дочка притащила с улицы грязный, мокрый, дрожащий комок шерсти и сказала:
– Мама, он умрет, – я ответила:
– Вот и хорошо. Меньше возни.
Дочка заплакала.
Я – женщина с принципами – продержалась два часа. Потом мы поехали в круглосуточную ветклинику.
Кота назвали Борис.
Боря оказался персидским. Точнее, тем, что от персидскости осталось: плоская морда, обиженные глаза и шерсть, которую невозможно расчесать, потому что Борис кусается.
Первый год я его ненавидела. Он драл диван. Он писал в мои тапки. Он залезал на кухонный стол и смотрел на меня таким взглядом, будто говорил: – Ну, давай, выгони меня. Я же знаю, что доченька не позволит.
Борис манипулировал мной через ребенка. Это был гениальный план, и я в нём проигрывала.
На второй год я привыкла. На третий – начала с ним разговаривать. На четвертый – он спал на моей подушке, а я на краю, потому что «не хотела его будить».
Я, та, которая боялась котов, покупала этому наглому созданию паштет за двести рублей банка. И кормила с ложечки, потому что «у Бори после стоматита болят десны».
Вы знаете, что такое «после стоматита» у кота? Это когда ты водишь его к ветеринару раз в месяц. Ветеринара зовут Артур, он похож на молодого Достоевского и всегда говорит загадками:
– Борис – кот с характером. Такие долго не живут. Но и быстро не уходят.
Я не понимала, что это значит до прошлой пятницы.
Пятница, 22:00
Борису четырнадцать. По кошачьим меркам – он древний старец. Он спит двадцать два часа в сутки, просыпается, чтобы съесть паштет и нагадить мимо лотка (принципиально мимо, потому что «я старый, мне можно»).
В пятницу он не ел.
– Боря, – позвала я. – Ты чего?
Борис лежал на полу, вытянув лапы. Не спал. Смотрел в стену. Я помахала паштетом – ноль реакции. Достала коробку с его любимыми игрушками – даже ухом не повел.
– Дочка! – заорала я. – Кажется, твой кот собирается умирать!
Дочка пришла из своей комнаты. Посмотрела. Сказала спокойно, как взрослая:
– Мам, ты паникерша. Он просто устал.
– Он не ест!
– Он не ест потому, что ты вчера дала ему просроченный корм. Я видела. У него живот болит.
– Я не давала просроченный корм. Ну, может быть, немного просроченный. Но всего на три дня.
– Надо к Артуру, – сказала я.
– Сейчас одиннадцать часов. Приемов нет.
– Вызываем платную скорую.
– Мам, скорая для животных стоит пять тысяч.
– И что? Это же Борис!
Дочка посмотрела на меня с таким выражением, с которым смотрят на сумасшедших.
– Мам, ты его ненавидела четыре года назад.
– Это было давно и неправда.
Скорая приехала через час. Доктор – девушка с усталыми глазами и чемоданчиком, из которого пахло спиртом.
Борис, увидев ее, ожил. Зашипел. Попытался убежать, но лапы не слушались.
– Похоже на обострение панкреатита, – сказала девушка. – Кот старый. Нужна капельница.
– Ставьте, – сказала я.
Дочка держала Бориса за лапу. Борис кричал. Я держала дочку за плечо. Кричала мысленно.
В час ночи капельница закончилась. Борис лежал на моем пледе – специальном, гостьевом, который я берегла для свекрови. Свекровь теперь может обойтись.
– Если не будет есть до завтра – везите к нам в стационар, – сказала врач и уехала.
Я сидела на полу рядом с Борисом. Гладила его жесткую, нерасчесываемую шерсть.
– Боря, – сказала я шепотом. – Ты не смей. Ты меня бесишь, но ты не смей. Ты обещал прожить до тех пор, пока она сама станет матерью. Ей всего пятнадцать. Ты не можешь уйти раньше, чем она станет взрослой. Потому что кто тогда будет спать на моей подушке? Я одна не справлюсь.
Борис открыл один глаз. Посмотрел на меня с презрением. И чихнул мне в лицо.
– Вот и молодец, – сказала я. – Злишься – значит, живой.
Утро субботы
Борис ел. Не паштет. Сосиску. Дешевую, из ближайшего магазина, которую я купила в три часа ночи, потому что «а вдруг он захочет именно сосиску».
Он ходил за мной по квартире, требовал добавки. Я давала. Дочка проснулась, увидела нас на кухне: я режу сосиску на мелкие кусочки, кот сидит на стуле и ждет, как король.
– Мам, ты чего, не спала?
– Спала. На полу.
– Ты больная.
– Возможно. Зато Борис жив.
– Борис жив потому, что он упрямый, как ты, – сказала дочка. – Вы просто две старые кошки, которые не хотят признавать, что нуждаются друг в друге.
Я хотела возразить. Но Борис мяукнул, и я дала ему еще сосиски.
Мы поехали к Артуру на плановый осмотр. Артур – молодой Достоевский – посмотрел анализы, почесал бороду (у него, кстати, отросла годная) и сказал:
– Панкреатит. Хронический. Будет болеть часто. Кормить только диетическим. И давать таблетки.
– Он не будет есть таблетки, – сказала я.
– Будет, если завернуть в сыр.
– Он не любит сыр.
– Артур посмотрел на меня так, будто я сказала, что земля плоская.
– Все коты любят сыр.
– Борис – не все коты. Борис – личность.
Артур вздохнул. Выписал рецепт. И на прощание сказал:
– Знаете, я работаю с животными двенадцать лет. И заметил одну вещь: кошки не уходят, пока их кто-то очень сильно не любит. Даже если этот кто-то боится котов, ненавидит шерсть на диване и спит на краю кровати. Они чувствуют. И держатся.
– А собаки? – спросила я.
– Собаки держатся за еду. С кошками сложнее.
Я заплатила пять тысяч за прием. Купила корма на три тысячи. Таблеток – еще на полторы.
По дороге домой дочка спросила:
– Мам, а сколько можно лечить кота, который все равно старый?
Я остановилась. Посмотрела на нее.
– Слушай, – сказала я. – Твой кот, когда ему было плохо и холодно на улице, пришел к тебе. Потому что ты маленькая и добрая. Он не знал, что я боюсь котов. Он не знал, что паштет стоит двести рублей. Он просто хотел жить. И мы ему это дали. А теперь он хочет жить дальше. Это не мы его лечим. Это он нас тренирует.
– В чем?
– В том, что любовь – это не когда красиво. А когда в три часа ночи режешь сосиску и говоришь: «Боря, ты чудовище, но мое чудовище».
Дочка обняла меня. Борис сидел в переноске и орал, потому что ненавидит машину.
– Мы его похороним, когда придет время, – сказала дочка. – Все вместе.
– Обязательно, – сказала я. – Но не сегодня. И, надеюсь, не в этом году.
Дома Борис вылез из переноски, гордо прошел на кухню, съел диетический паштет (м-да, двести рублей, банка), и лег на мой ноутбук. Прямо на клавиатуру. Потому что он знает: я его не сдвину.
Потому что я его боюсь до сих пор. Но теперь – по-другому.
Раньше я боялась, что он нападет. Теперь – что однажды он не проснется.
Артур говорит, что у Бориса есть года два. Может, три. Я уже откладываю деньги на хорошие похороны. И на диетический паштет.
Вчера купила новую подушку. Борису. Чтобы спать было удобнее.
Мою он давно занял.
И знаете?
Я не против…
***
Эпилог для тех, кто дочитал до конца
Через неделю после этой истории Борис снова заболел. Опять капельница. Опять я на полу. Опять Артур с умными глазами.
– Вы себя берегите, – сочувственно сказал он.
– Я берегу, когда Борис спит…
– Он вас слышит.
– Знаю. Поэтому и не выздоравливает. Ему нравится, когда я на полу.
Артур улыбнулся. Борис мяукнул из переноски. Мы поехали домой.
***
Я написала это, когда Борис заснул. Для себя. Чтобы помнить: любовь не там, где удобно. Она там, где ты в три часа ночи ищешь сосиски для наглого персидского кота, который когда-то прыгнул тебе на голову. Нет, не так. Который однажды прыгнул в твою жизнь. И застрял в ней. Навсегда.
***
Борис, если ты это читаешь (а ты спишь на ноутбуке, так что технически это возможно), – не умирай, пожалуйста.
Молчит…
Но я знаю: если бы он умел улыбаться – он бы наверняка улыбнулся...
А потом нагадил бы мимо лотка. Принципиально. Потому что «я старый, мне можно».
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал