Краснов не перевёл за март.
Я заметила это не сразу. Обычно деньги приходили пятого числа, а пятое выпало на субботу, и я решила: в понедельник. В понедельник посмотрела телефон. Пусто. Во вторник написала:
«Иван Михайлович, добрый день. Перевод за март не поступил».
Он ответил через четыре часа. Четыре часа я носила телефон в кармане халата, проверяя экран каждые двадцать минут, и каждый раз, когда экран был пустой, ощущала в животе что-то холодное и мелкое, как монета, проглоченная случайно.
«Тамара, добрый день. Мне нужно с вами поговорить. Можете завтра в 18:00?»
Я могла.
Офис Краснова находился на втором этаже бывшей фабрики-прачечной, и в коридоре до сих пор пахло чем-то влажным, хотя прачечную закрыли лет пятнадцать назад. Я поднималась по лестнице и считала ступени. Не для того, чтобы считать. Просто ноги двигались медленнее, чем обычно, и мне нужно было чем-то занять голову, пока она не начала придумывать.
Двенадцать ступеней. На пятой лежал обрывок скотча. На восьмой кто-то наступил на жвачку.
Краснов открыл дверь сам. Обычно открывала секретарша Оля, но Оли не было. Стул Оли стоял отодвинутый от стола, и на нём лежала чья-то вязаная кофта. Не Олина. Олина была серая. Эта была бордовая, с перламутровыми пуговицами.
Я узнала эту кофту.
Зинаида Петровна носила её по пятницам.
– Садитесь, Тамара, – сказал Краснов.
Он сел за стол, подвинул к себе чашку. Чай в чашке уже остыл, и на поверхности плавала тонкая плёнка, которая бывает у чая, когда его забывают надолго. Краснов на неё не смотрел. Он смотрел чуть мимо меня, на стену, где висел календарь с видами Крыма.
– Тамара, ситуация такая.
Он замолчал. Потёр переносицу.
– Я взял другого бухгалтера.
Я не ответила. Не потому что не могла. А потому что слова «другого бухгалтера» были настолько простыми и понятными, что в них не за что было зацепиться. Как гладкий камень, который невозможно удержать мокрыми пальцами.
– Зинаиду Петровну?
Он кивнул.
– Она сама пришла. Предложила. У неё опыт, свободное время, и она попросила двенадцать тысяч.
Двенадцать. Я получала пятнадцать.
Три тысячи разницы. Стоимость одного занятия дочери с репетитором. Стоимость маминого давленийного аппарата, который нужно менять раз в полгода. Стоимость того, что я два месяца ездила в пенсионный фонд за человека, который теперь занял моё место.
– Иван Михайлович, я три года вела вашу бухгалтерию. Без ошибок. Ни одного штрафа.
– Я знаю, Тамара. Но вы же понимаете.
Он опять посмотрел на стену. Крым блестел глянцевой бумагой. Июль, пляж, зонтики.
– Я маленькая фирма. Три тысячи в месяц это тридцать шесть в год. Для меня это деньги.
Я встала. Стул скрипнул по линолеуму, и этот звук показался мне неприлично громким в тихом кабинете, где пахло остывшим чаем и чужой кофтой.
– Спасибо, что сказали лично.
– Тамара, не обижайтесь.
Не обижайтесь. Я шла по коридору мимо влажных стен, спускалась по двенадцати ступеням, и на восьмой снова наступила на жвачку, и подумала: вот теперь я точно знаю, что значит «всё ещё подрабатываешь у Краснова». Она спрашивала не из любопытства. Она спрашивала, потому что уже считала.
Дома я села на кухне и открыла калькулятор на телефоне. Пятнадцать тысяч минус. Это сто восемьдесят тысяч в год. Это полгода репетитора. Это мамины лекарства на четыре месяца. Это зимние сапоги дочери, которые я обещала купить в октябре.
Кот запрыгнул на стол и лёг на телефон. Я убрала его, но экран уже погас, и на чёрном стекле отразилось моё лицо. Я его не узнала. Не потому что изменилась. А потому что привыкла видеть себя в зеркале в ванной, при хорошем свете, а тут свет был кухонный, жёлтый, и под глазами лежали тени, которых я не замечала раньше.
Я позвонила маме.
– Мам, как давление?
– Сто сорок на девяносто. Нормальное. А ты чего звонишь в десять вечера?
– Просто так.
– Тамара, ты никогда не звонишь просто так.
Мама знала меня лучше, чем я хотела бы. Я не стала объяснять. Сказала «спокойной ночи», положила трубку и ещё полчаса сидела в темноте, слушая, как за стеной у соседей работает телевизор. Передача про ремонт. Кто-то ломал стену кувалдой, и каждый удар отдавался в моей кухне мелкой дрожью чайной ложки на блюдце.
На следующий день на работе я ничего не сказала. Ни Наталье Сергеевне, ни Лёше. Зачем? Это была моя подработка, моя потеря, мой стул, с которого меня подвинули.
Но в обед позвонила Зинаида Петровна.
– Тамара, здравствуй.
– Здравствуйте.
– Я хотела объяснить.
– Не нужно.
– Нет, нужно. Пенсия восемнадцать тысяч. Коммуналка семь. На еду остаётся одиннадцать. Дочь не помогает, ты знаешь.
Я знала. Дочь Зинаиды Петровны жила в Краснодаре с мужем-дальнобойщиком и двумя детьми. Она не звонила матери неделями, а когда звонила, разговор был такой короткий, что Зинаида Петровна даже не успевала снять очки.
– Мне нужны были эти деньги, Тамара.
– Мне тоже.
Она замолчала. В трубке было слышно, как у неё дома тикают часы. Большие, настенные, с маятником. Она рассказывала про них однажды: мужа подарок, ещё до развода. Маятник стучал ровно и безразлично, как стучит время, когда двум людям нечего друг другу сказать.
– Я не хотела тебя обидеть, – сказала она наконец.
– Вы не обидели. Вы просто сделали то, что сделали.
Я положила трубку.
И вот тут мне стало по-настоящему плохо. Не от денег. Деньги я переживу, найду другую подработку, буду искать. Мне стало плохо от того, что я не могла понять: она имела на это право или нет?
Потому что если посчитать. Восемнадцать тысяч пенсия. Семь коммуналка. Одиннадцать на всё остальное. Дочь не помогает. Шестьдесят один год. Больные колени, одышка на втором этаже, бордовая кофта с перламутровыми пуговицами, которую она носит третий сезон, потому что новую не на что купить.
А если посчитать иначе. Два месяца я бегала за её документами. Звонила в Подольск за свой счёт. Ездила в фонд трижды. Такси четыреста семьдесят рублей. Вечер с ноутбуком и формой СЗВ-К. И ни разу, ни одного раза она не спросила: «Тамара, тебе это не трудно?»
А потом она пришла к Краснову и предложила себя дешевле.
Это называется благодарность?
На столе остывал чай. На его поверхности плавала та же плёнка, что и у Краснова в кабинете. Я смотрела на неё и думала: мы пьём один и тот же чай, но по разные стороны.
Вечером дочь спросила:
– Мам, а когда сапоги?
– Скоро.
Она посмотрела на меня так, как смотрят дети, которые уже не верят слову «скоро», но ещё не научились спорить.
А потом позвонила Наталья Сергеевна и сказала то, от чего у меня подкосились ноги прямо у кухонной раковины.
Об этом в следующей части, если вдруг вы еще не подписаны, то самое время, так вы точно не пропустите следующую часть
Ранее было: