— Галь, ты же понимаешь, да? Нам просто больше не к кому. Ты у нас одна такая, — голос Ларисы в трубке был мягким, почти ласковым, и именно эта мягкость отчего-то сразу насторожила Галину. Когда сестра говорила вот так, бархатно и тихо, это всегда означало, что сумма будет больше обычной.
— Сколько? — спросила Галина. Не «что случилось», не «расскажи», просто «сколько».
— Ну вот, сразу так. Я же не только за деньгами звоню, мне и поговорить с тобой хочется.
— Лар, я на работе. Сколько?
Пауза. Галина смотрела в окно на серый февральский двор, на голые тополя, на лавочку у подъезда, где сидела старушка в пуховом платке, кормившая голубей. Телефон грел ухо.
— Восемьдесят тысяч, — сказала Лариса. И быстро добавила: — Но мы вернём, Лёша уже договорился на новое место, там хорошие деньги обещают. Через два месяца максимум.
Галина закрыла глаза. Восемьдесят тысяч. Это была почти вся та сумма, что она за зиму отложила на ремонт своей единственной комнаты в коммуналке. Той комнаты, где она жила уже одиннадцать лет, где обои в одном углу отходили от сырости, а батарея грела только если подложить под неё книгу.
— Хорошо, — сказала она.
— Галочка, ты лучшая. Правда. Я тебя люблю.
Галина нажала отбой и долго сидела, глядя на экран телефона. На заставке была фотография моря, снятая три года назад, единственный её отпуск за последние пять лет. Тогда она тоже хотела поехать с подругами на две недели, но взяла только десять дней, потому что нужно было перечислить Ларисе деньги на зубы детям.
Ей было сорок три года. И она не могла понять, когда именно перестала считать себя человеком с собственной жизнью.
Галина Сергеевна Морозова родилась в маленьком городке в Поволжье, в семье, где деньги всегда считали до копейки. Отец работал на заводе, мать в больничной кассе, и оба были людьми молчаливыми, практичными, без лишних слов и лишних трат. Когда Галине было десять, родилась Лариса. Разница в одиннадцать лет сразу сделала из Галины не просто сестру, а почти вторую маму. Мать работала в две смены, отец задерживался, и Галина забирала маленькую Ларису из садика, кормила, купала, читала на ночь.
Она не жаловалась. Это казалось само собой разумеющимся.
Лариса росла хорошенькой, смешливой, умела добиваться своего взглядом и интонацией. Она умела плакать так, что у всех вокруг сжималось сердце, и умела смеяться так, что все забывали, зачем, собственно, сердились. Галина любила её той тихой, немного виноватой любовью, которая бывает у старших детей: как будто ты изначально должен этому маленькому человеку что-то важное, хотя никто тебе этого не говорил прямо.
После школы Галина поступила в педагогический институт в областном центре. Мечтала преподавать литературу, писала стихи в тетрадку, которую прятала под матрас. На третьем курсе умер отец. Мать осталась одна с тринадцатилетней Ларисой, пенсия была маленькая, и Галина бросила институт, вернулась домой, устроилась в бухгалтерию местного предприятия. Тетрадку со стихами она куда-то убрала и больше не искала.
Потом мать заболела. Два года Галина ухаживала за ней, работала, вела дом. Лариса в это время оканчивала школу, крутила романы, требовала новые джинсы и деньги на дискотеку. После смерти матери Галине было двадцать восемь. Она осталась с квартирой в однокомнатном старом доме и сестрой, которой было семнадцать и которую надо было поднимать на ноги.
Лариса поступила в торговый техникум, получала стипендию, подрабатывала в кафе. На первом курсе познакомилась с Алексеем Горбуновым, высоким рыжеватым парнем из соседнего района, который умел красиво говорить о планах и мечтах, но к практическому их воплощению относился с каким-то почти философским спокойствием.
Галина сразу почуяла в нём что-то необязательное. Как будто он был красивой рамкой без картины внутри.
Но Лариса влюбилась, и Галина промолчала.
Они поженились через полгода после знакомства, Ларисе было девятнадцать. Через год родилась Катя. Алексей к тому времени уже сменил три места работы, объясняя каждый уход тем, что «не его это», что «не видит перспектив», что «достоин большего». Лариса вышла в декрет, денег стало катастрофически мало, и они переехали к Галине в однушку.
Вот тогда и началось.
Галина к тому времени переехала в областной центр, нашла хорошее место в крупной строительной компании, снимала комнату в коммуналке. Квартиру в родном городе они с Ларисой продали и разделили пополам. Лариса свою половину вложила в ремонт съёмной квартиры мужа, который тот снимал ещё до свадьбы. Галина свою отложила на будущее.
Но «будущее» постоянно откладывалось.
Первый раз она дала Ларисе тридцать тысяч, когда Кате было три месяца и у неё нашли какие-то проблемы с животиком, нужны были особая смесь и анализы. Галина дала не думая. Это же ребёнок, это же здоровье.
Второй раз, полгода спустя, Лариса позвонила и сказала, что Алексей потерял работу и им нечем платить за аренду. Галина дала пятьдесят тысяч. Сказала себе: один раз, потом они встанут на ноги.
Они не встали.
Алексей находил работу, работал два-три месяца, потом уходил. Иногда его увольняли, иногда он уходил сам. Всегда были объяснения. Начальник придурок. Коллектив токсичный. Платят мало. Не ценят. У него была какая-то особая, очень устойчивая уверенность в том, что мир ему должен, и эта уверенность, как ни странно, не разрушалась ни годами безденежья, ни чужой помощью, которую он принимал легко и без благодарности, как будто это тоже была часть того, что ему причиталось.
Лариса работала, когда Катя пошла в садик. Продавцом, потом администратором в небольшой фирме. Но зарабатывала немного, Алексей периодически снова сидел без работы, и дыры в бюджете закрывала Галина. Иногда это были большие суммы, иногда маленькие. Пять тысяч на продукты. Пятнадцать на ботинки Кате. Тридцать, потому что сломалась стиральная машина. Двадцать, потому что Алексей нашёл новую работу и нужен был костюм для собеседования.
Галина вела записи. Не потому что хотела вернуть, а просто так, по привычке бухгалтера: привыкла, что всё должно быть зафиксировано. К сорока трём годам в её тетрадке набралось больше двух миллионов рублей, переданных сестре за двадцать лет. Двух миллионов, которые могли бы стать её собственной квартирой. Или образованием. Или, в конце концов, просто другой жизнью.
Но у неё была комната в коммуналке с отходящими обоями, и телефон с морем на заставке, и тетрадка с цифрами в ящике стола.
В тот февраль, когда Лариса попросила восемьдесят тысяч, Галина перевела деньги в тот же вечер. Зашла в банковское приложение на телефоне, нашла карту сестры в списке получателей (там она значилась просто «Лара», и это имя Галина видела в списке транзакций так часто, что однажды поймала себя на мысли, что оно стало похоже на строчку расходов, вроде «коммунальные» или «продукты»). Нажала «отправить». Посмотрела, как уменьшился остаток на счёте. Закрыла приложение.
Открыла снова. Закрыла.
Пошла на кухню, поставила чайник, достала из холодильника кусок сыра. Соседка Таисия Петровна, высокая пожилая женщина с удивительно прямой спиной, заглянула в дверной проём.
— Галочка, ты ела сегодня?
— Да, — сказала Галина. Это была неправда. Она не ела с утра.
— У меня борщ есть. Садись.
За тарелкой борща Галина вдруг поняла, что у неё дрожат руки. Не сильно, почти незаметно, но она почувствовала, как ложка чуть звякнула о тарелку, и убрала руки под стол.
— Устала? — спросила Таисия Петровна.
— Работа, — сказала Галина.
Таисия Петровна посмотрела на неё долго и ничего не сказала. Она была женщиной умной и понимала, когда человек не хочет говорить правду, но нуждается в том, чтобы рядом кто-то был.
Работала Галина в компании «Стройком», занималась финансовой отчётностью, и работа ей нравилась. Это было, пожалуй, единственное место, где она чувствовала себя на своём месте. Там её ценили. Там она была не чьей-то опорой и не чьей-то возможностью, а просто хорошим специалистом, которому доверяют. Начальник, Виктор Павлович, немолодой грузный мужчина с добрыми глазами, говорил, что таких, как она, единицы. Что она держит на себе весь отдел. Что без неё они бы давно погрязли в хаосе.
Галина принимала это спокойно. Она умела держать на себе. Она всю жизнь это умела.
Весной того же года она начала замечать, что устаёт сильнее, чем раньше. Просыпалась и уже чувствовала усталость, как будто ночью работала, а не спала. По вечерам болела голова, тупо и настойчиво, так что приходилось пить таблетки. Несколько раз поднималось давление, врач в районной поликлинике сказала: стресс, режим, меньше нервничать. Галина кивнула. Меньше нервничать. Надо же.
В мае позвонила Лариса.
— Галь, ты помнишь, мы говорили про те восемьдесят тысяч?
— Помню.
— Ну вот. Лёша всё-таки не вышел на то место, там что-то не сложилось, но зато он сейчас рассматривает очень хорошее предложение. Там реально хорошие деньги, он показывал мне расчёты. В общем, мы пока не можем вернуть.
Галина смотрела в окно своего кабинета. За окном цвела черёмуха в маленьком скверике напротив офиса. Белая, душистая, живая.
— Ладно, — сказала Галина.
— Ты не обижаешься?
— Нет.
— Галь, а ещё такая штука. Нам надо на летний лагерь Кате. Там смена дорогая, но там хорошие преподаватели, Катька так хочет, она прямо мечтает. Она умная девочка, ей надо развиваться.
Галина помолчала.
— Сколько?
— Тридцать пять.
Катьке было восемь лет. Умная девочка. Галина вспомнила её на прошлый Новый год: Катя приехала с родителями, сидела за столом, уплетала салат оливье и говорила тётке «ну и что, что ты подарила, это же просто деньги, я хотела ту куклу из магазина». Лариса тогда улыбнулась и не сказала ничего.
— Хорошо, — сказала Галина. — Переведу сегодня.
Летом ей стало хуже. Давление скакало, несмотря на таблетки. Ночами она плохо спала, лежала и смотрела в потолок, и думала о чём-то, что не могла сформулировать. Это было похоже на ощущение, которое бывает, когда долго несёшь тяжёлую сумку и уже не замечаешь тяжести, потому что привыкла, но руки всё равно дрожат.
Она записалась к неврологу. Та провела обследование, посмотрела результаты, и сказала то, что Галина уже знала и в чём боялась себе признаться.
— У вас выраженное эмоциональное истощение. Хроническое. Это не просто усталость от работы. Что-то давит. Давно.
— Всё нормально, — сказала Галина.
— Нормально, — повторила врач, и в её голосе было что-то похожее на сочувствие. — Галина Сергеевна, вы когда последний раз отдыхали? По-настоящему, без телефона, без чужих проблем?
Галина подумала.
— Три года назад. На море.
— Понятно. Вам нужно научиться говорить «нет».
Галина вышла из поликлиники, остановилась на крыльце. Август, жара, пахло горячим асфальтом и где-то рядом шашлыком. Люди шли мимо с мороженым, с детьми, просто так. Она достала телефон, посмотрела на заставку с морем.
Научиться говорить «нет».
Она попробовала. В сентябре, когда Лариса позвонила и попросила двадцать тысяч «на всякий случай», Галина впервые сказала, что сейчас не может. Что у самой туго. Что, может, в следующем месяце.
Лариса помолчала, а потом сказала:
— Ну ладно. Я понимаю. Просто мы реально в очень сложной ситуации, но ладно.
Разговор закончился. Галина сидела с телефоном в руке и чувствовала себя так, как будто только что ударила кого-то. Этот знакомый, въевшийся в кожу укол вины. Она же могла помочь. У неё же есть немного. Это же сестра. Это же Катя.
Она зашла в банковское приложение. Нашла карту «Лара» в списке. Задержала палец.
Убрала телефон.
Взяла снова.
В итоге она перевела десять тысяч. «Больше не могу», написала в сообщении. Лариса ответила: «Спасибо. Хоть что-то».
«Хоть что-то». Две маленьких слова, умело расставленные так, чтобы было больно.
Галина отложила телефон и пошла чистить зубы. В зеркале на неё смотрела немолодая, усталая женщина с тёмными кругами под глазами и волосами, которые она давно собиралась покрасить, но всё никак. Она посмотрела на своё отражение долго. Потом подмигнула себе. Получилось невесело.
Октябрь принёс дожди и новый звонок.
Лариса звонила в пятницу вечером, когда Галина только пришла с работы, ещё в куртке, с тяжёлой сумкой в руке.
— Галь, ты помнишь, мы с Лёшей давно думали о своей квартире?
Галина опустила сумку на пол прямо в прихожей.
— Помню.
— Нам одобрили ипотеку! Представляешь? Это вообще невероятно, мы так рады. Двушка, нормальный район, девятый этаж. Катьке будет отдельная комната. Там, правда, первоначальный взнос нужен. Триста тысяч.
Галина сняла куртку, повесила. Сняла сапоги. Прошла на кухню, включила чайник.
— Лар, у меня нет трёхсот тысяч.
— Ну не сразу всё. Ты же копишь? Ты мне рассказывала, что у тебя уже что-то есть. Сколько есть?
Галина поставила чашку. Помолчала.
— Это мои деньги, Лар. Я их коплю на своё жильё.
Пауза была длиннее, чем обычно.
— Галь, — сказала Лариса. Голос стал другим. Не мягким, а тихим. Другая тихость. — Ты же понимаешь, что мы с ребёнком. Что Кате нужна своя комната. Ты всю жизнь одна, тебе и комнаты хватает. А у нас семья.
Что-то шевельнулось в груди у Галины. Что-то старое, хорошо знакомое.
«Ты всю жизнь одна». Это было сказано не жестоко, это было сказано спокойно, как факт. И именно поэтому это попало точно.
— Я подумаю, — сказала Галина.
— Галочка, долго не думай. Там сроки горят.
Она думала всю ночь. Лежала и смотрела в потолок, как умела. Считала. У неё было двести сорок тысяч. Это она копила три года. Каждый месяц откладывала то, что оставалось после всего. После оплаты комнаты, после еды, после коммуналки, после переводов Ларисе. Откладывала по чуть-чуть, иногда по пять тысяч, иногда по пятнадцать, однажды удалось отложить тридцать, когда дали премию.
Двести сорок тысяч. Не три жизни, а просто деньги. Но её деньги. Её выбор.
Утром она позвонила Ларисе и сказала, что не даст.
Лариса молчала секунд десять. Потом сказала:
— Понятно.
— Лар...
— Нет, всё нормально. Я просто... Ладно. Я понимаю.
Снова «я понимаю». И снова пауза, которая была красноречивее любых слов.
Через два дня позвонила Нина, двоюродная сестра матери, которой было уже семьдесят два и которую Галина видела раз в год на семейных собраниях.
— Галина, ты что, совсем бессердечная? Девочки нужна квартира, ребёнок без нормальной комнаты растёт. Ты в достатке живёшь, одна, тебе что, жалко?
Галина опешила.
— Нина Васильевна, я живу в комнате в коммуналке.
— Ну и что. У тебя деньги есть, я знаю. Лариса говорила.
Галина подышала. Молча.
— Это мои деньги, Нина Васильевна. Я их заработала.
— Ты бессердечная эгоистка, — сказала Нина Васильевна и повесила трубку.
Галина ещё несколько минут смотрела на телефон. Потом написала Ларисе: «Зачем ты позвонила Нине?»
Ответ пришёл через час: «Я просто поделилась с человеком. Это же моё право».
Ноябрь. Галина стала плохо есть. Не потому что не было аппетита, а потому что не было сил готовить. Приходила с работы, открывала холодильник, смотрела на продукты и закрывала. Ела что попало. Чай с хлебом. Печенье. Яблоко.
Таисия Петровна заметила.
— Галочка, ты совсем серая стала. Иди поешь нормально.
За ужином у соседки Галина вдруг разговорилась. Не потому что хотела, просто Таисия Петровна смотрела на неё так, что слова полились сами.
Она рассказала про Ларису. Про Алексея. Про деньги. Не всё, не с самого начала, просто про последние месяцы. Таисия Петровна слушала, не перебивала. Только один раз налила ей ещё чаю.
Когда Галина замолчала, в кухне было тихо.
— Сколько лет это продолжается? — спросила Таисия Петровна.
— Двадцать, наверное. Или больше.
Таисия Петровна покивала.
— А ты? У тебя что было за эти двадцать лет?
Галина открыла рот и закрыла. Открыла снова.
— Работа, — сказала она наконец.
— И всё?
— Ну... Подруги. Таня вот, мы с ней с работы. И Вера, старая знакомая. И вы. И... Нет, наверное, и всё.
Таисия Петровна смотрела на неё с тем особым взглядом, который бывает у людей, которые уже всё поняли и не торопятся с выводами.
— Живёшь для других двадцать лет, — сказала она наконец. Не вопрос, просто констатация. — И как?
— Нормально, — сказала Галина автоматически.
— Нет, — сказала Таисия Петровна мягко. — Не нормально. Иначе бы давление не скакало и есть бы ты не перестала.
Галина смотрела в чашку.
— Они же родные, — сказала она. Не уверенно, а как будто ища подтверждения. Как будто сама не была уверена, что это аргумент.
— Родные, — согласилась Таисия Петровна. — Это правда. Только это не значит, что можно выжимать человека как тряпку.
Декабрь выдался холодным. Галина стала ходить пешком на работу, это было двадцать минут по морозу, но она заметила, что от этого проясняется голова. Шла, смотрела на заснеженные тополя, на людей с пакетами, на детей, катящихся на портфелях с горки у школы. И что-то начинало складываться в ней, медленно, как пазл, который долго не давался.
Лариса не звонила три недели. Это была непривычно долгая пауза. Обычно звонила раз в неделю, иногда чаще. Галина поймала себя на том, что немного ждёт звонка. Потом поняла, что ждёт не разговора, а повода снова сказать «нет» и убедиться, что можно.
Под Новый год Лариса позвонила.
— Галь, привет. Как ты?
— Нормально. Ты как?
— Ну вот. С квартирой не вышло, взнос не набрали. Будем дальше копить. Алёша нашёл новое место, там аванс хороший дали. В общем, держимся.
Галина слушала и вдруг поняла, что ждала чего-то другого. Какого-то разговора. Хотя сама не знала, какого именно.
— Галь, мы хотели тебя на Новый год позвать. Приедешь?
— Приеду.
Она приехала в их небольшой съёмный город, откуда они так и не переехали. Три часа на автобусе, потом ещё маршруткой. Лариса встретила её на остановке, обняла, пахла знакомыми духами.
Катя выросла за год, стала длиннее и угловатее, смотрела исподлобья. Алексей сидел перед телевизором и встал только чтобы сказать «привет», потом сел снова. Стол был накрыт хорошо, Лариса умела стол.
Они сидели, ели, говорили о всяком. Катя показывала, что умеет рисовать на планшете, у неё хорошо получалось, правда получалось. Лариса рассказывала про соседей, про работу, про то, что в их магазине поменяли директора и теперь всё стало строже.
Алексей молчал и ел. Потом вдруг оживился и стал рассказывать про своего знакомого, который открыл бизнес и зарабатывает сейчас по двести тысяч в месяц. Говорил долго, с подробностями, с какими-то цифрами, которые Галина не слушала.
После полуночи, когда Катя уснула, а Алексей задремал перед телевизором, Лариса налила им по бокалу шампанского и сказала:
— Галь, ты не обижаешься, что я с той квартирой так получилось?
— Нет.
— Просто мне казалось, ты обиделась.
— Нет. Это были мои деньги, Лар, я приняла решение.
Лариса покрутила бокал в руках.
— Знаешь, иногда мне кажется, что ты стала другой.
— Может, — согласилась Галина.
— Более... закрытой.
— Может, — повторила Галина.
Лариса посмотрела на неё и улыбнулась. Улыбка была немного странная, как будто она что-то знала, чего не говорила.
В феврале следующего года, ровно через год после звонка про восемьдесят тысяч, Галина поехала к Ларисе снова. Не по приглашению, просто так вышло: была командировка в том направлении, освободилась на день раньше, решила заехать.
Она позвонила с дороги, Лариса обрадовалась, сказала: приезжай, мы дома. Галина купила торт и поехала. Приехала около четырёх, Лариса открыла дверь, обняла, сказала, что Катя в школе, Алексей дома.
Алексей действительно был дома. Лежал на диване с телефоном. Кивнул Галине. Галина разулась, повесила куртку, пошла на кухню помочь Ларисе с чаем.
Кухня была смежная со стороны маленькой комнаты, и дверь была открыта. Галина поставила торт на стол, стала срезать упаковку. Лариса ушла в коридор за чашками.
И тут из комнаты раздался голос Алексея. Он говорил по телефону.
— Да приехала. Ну да, та самая.
Пауза.
— Да нет, я говорю тебе, она и даст. Надо только правильно зайти. Лариска умеет. Она вечно на чувстве вины едет, с детства выдрессированная.
Пауза.
— Ну, планировали сказать ей, что нам срочно нужен взнос на квартиру, что уже почти всё потеряно, что документы горят. Она же не проверяет. Она вообще не проверяет, ты знаешь её. Верит на слово, потому что не может не верить, иначе зачем она тогда вообще.
И смех. Негромкий, довольный. Мужской.
Галина стояла у стола с ножом в руке. Торт был перед ней. За окном шёл снег.
Она не двигалась. Просто стояла.
Потом из коридора вернулась Лариса с чашками, увидела выражение Галинного лица и остановилась в дверях.
— Галь? Ты чего?
Галина медленно положила нож на стол. Медленно обернулась.
— Он по телефону, — сказала она. Голос был ровный. Совсем ровный.
Лариса не сразу поняла. Потом поняла. Лицо у неё изменилось.
— Галь, ты...
— Я всё слышала, Лар.
Тишина. Чашки в руках у Ларисы дрогнули.
— Он просто так болтает. Он иногда...
— Не надо, — сказала Галина.
— Галь, это не то, что ты подумала.
— Не надо, — повторила Галина. Она взяла куртку со спинки стула, где повесила её, входя на кухню. Взяла сумку.
— Ты куда? Подожди. Галь, давай поговорим.
— Я поеду, — сказала Галина. — Всё.
— Галина, — голос у Ларисы стал другим. Жёстче. Не просящим, а требующим. — Ты вечно так драматизируешь. Ну что такого? Лёша просто с другом разговаривал.
Галина надевала куртку. Пальцы не слушались с пуговицами, и она застегнула только одну.
— Галина! Ты уходишь из-за того, что мой муж поговорил с другом по телефону? Это нормально вообще?
Галина обула сапоги. Открыла входную дверь.
— Стой, — сказала Лариса. — Ты вернёшь то, что тебе должны? Мы же столько раз помогали тебе.
Это было так неожиданно, что Галина остановилась на пороге. Помогали ей. Она повернулась и посмотрела на сестру. Лариса стояла в коридоре с чашками в руках, и в её лице было сейчас что-то, чего Галина раньше не видела, или видела, но не разрешала себе называть правильным словом.
— Пока, Лар, — сказала Галина.
И вышла.
На улице было холодно и чисто. Снег шёл крупными хлопьями, нетронутый, белый. Галина шла к остановке и не оглядывалась. Внутри было тихо. Не злость, не обида, просто тишина, как в комнате, из которой вынесли тяжёлую старую мебель.
Автобус шёл три часа. Галина сидела у окна, смотрела на заснеженные поля, на редкие огни придорожных деревень. Телефон она достала только один раз, написала Тане, своей подруге с работы: «Еду домой. Всё нормально». Таня ответила сразу: «Жду, есть разговор. Заходи».
Дома Галина разделась, умылась, поставила чайник. Таисия Петровна, услышав шаги, выглянула в коридор.
— Приехала. Ужинать будешь?
— Нет, спасибо, Таисия Петровна. Я чаю.
Она сидела на своей кровати с чашкой чая, в своей комнате с отходящими обоями, и думала. Нет, не думала. Просто сидела. Иногда бывает, что думать не надо, надо просто побыть в том, что есть, и дождаться, пока оно само что-нибудь скажет.
Телефон молчал.
Потом пришло сообщение от Ларисы: «Я не понимаю, почему ты так поступила. Мы тебя ждали. Катя обидится».
Галина прочитала. Не ответила.
Через час пришло ещё: «Ты всегда так. Всегда уходишь в себя и молчишь. Это невозможно с тобой разговаривать».
Галина отложила телефон.
Ночью она спала хорошо. Лучше, чем давно.
Утром позвонила Нина Васильевна.
— Галина, мне Лариса рассказала. Ты уехала прямо со стола, не поговорив? Это некрасиво.
— Нина Васильевна, я взрослый человек и сама решаю, когда мне уходить.
— Ты эгоистка. Девочка из-за тебя расстроилась.
— Нина Васильевна, я не буду обсуждать это с вами.
— Ты всегда была такой. С характером. В мать пошла. Твоя мать тоже всегда...
Галина нажала отбой.
Это было впервые в жизни, что она положила трубку первой. Потом некоторое время смотрела на телефон. Ждала, что будет стыдно. Не было стыдно.
В марте она поменяла номер телефона. Не потому что хотела спрятаться, просто решила, что не обязана быть всегда доступна. Новый номер дала нескольким людям: Тане, Вере, Таисии Петровне, Виктору Павловичу на работе. Ларисе не дала.
Это тоже было впервые.
Лариса нашла её через Таню. Позвонила Тане, та вежливо сказала, что не может давать чужой номер без разрешения. Лариса написала в социальной сети, длинное сообщение про то, что Галина сломала семью, что Катя спрашивает про тётю, что так не поступают с родными людьми, что Галина всю жизнь изображала из себя жертву, а на самом деле сама манипулировала.
Галина прочитала. Ответила одним предложением: «Я больше не буду принимать участие в финансовой жизни твоей семьи». И заблокировала.
Потом сидела и ждала, что обрушится что-то. Что станет больно, или стыдно, или что она передумает.
Ничего не обрушилось.
Была весна, апрель. За окном цвела черёмуха в скверике, та самая, белая. Галина смотрела на неё из окна своего кабинета и думала, что она цветёт каждый год, и каждый год она замечала её, но как-то мимоходом, между делом. А сейчас смотрела и чувствовала что-то похожее на удовольствие. Просто удовольствие от того, что дерево цветёт и пахнет.
Таня, невысокая энергичная женщина лет пятидесяти с вечно растрёпанной чёлкой, зашла к ней в кабинет и закрыла дверь.
— Галь, можно честно?
— Да.
— Ты как-то по-другому стала выглядеть.
Галина подняла взгляд от бумаг.
— В смысле?
— Ну. Не знаю. Как будто что-то отпустила.
Галина подумала.
— Наверное, — сказала она. — Да.
— Это с сестрой связано?
— Да.
Таня помолчала.
— Мне одна умная женщина когда-то сказала, что токсичные родственники — это не судьба, — сказала она. — Это выбор. Их выбор и твой. Ты можешь выбрать иначе.
— Долго до этого доходила, — сказала Галина.
— Ничего. Дошла же.
В мае Галина впервые за одиннадцать лет занялась своей комнатой. Сначала просто переставила мебель, потом затеяла небольшой ремонт. Поклеила новые обои сама, с помощью Таисии Петровны, которая, несмотря на возраст, оказалась неожиданно бодрым участником. Они клеили в субботу, пили чай на перерывах, Таисия Петровна рассказывала про своего покойного мужа, Галина слушала.
Обои вышли немного криво у левого угла. Галина посмотрела, решила, что это даже мило.
Летом она взяла две недели отпуска и поехала на море. Одна, потому что Таня не могла в эти даты, а Вера только что вернулась из Турции. Одна тоже было хорошо. Она сняла маленькую комнату у пожилой хозяйки, ходила на пляж каждое утро, читала книги, которые откладывала несколько лет. Вечерами сидела на маленькой веранде и смотрела, как темнеет море.
Однажды вечером рядом на скамейке оказался мужчина лет пятидесяти, крупный, с добрым лицом, с книгой. Они молчали рядом, потом он спросил, что она читает. Она показала. Он кивнул, сказал, что читал, хорошая вещь. Они поговорили про книгу, потом про море, потом он угостил её кофе из маленького термоса.
Его звали Павел. Работал инженером, жил в Екатеринбурге, был вдовцом, дочь выросла и жила отдельно. Он тоже приехал один, первый раз за долгое время. Говорил спокойно, без показного обаяния, без рисовки. Слушал внимательно.
Они провели вместе три дня из оставшихся пяти, ходили на прогулки, ели в небольшом кафе с видом на море, говорили обо всём. Перед отъездом он взял её номер телефона.
Она дала.
Осенью он написал. Потом позвонил. Потом приехал на выходные. Они ходили в кафе в городе, немного нелепо разговаривали поначалу, потом снова нашли тот же ритм, что был у моря.
Это не было стремительно и не было похоже на историю из книги. Это было медленно, немного неловко и очень по-человечески.
В сентябре Галина начала ходить на курсы бухгалтерского и финансового консультирования. Давно хотела расширить специализацию, давно откладывала. Теперь по средам и пятницам, после работы, ехала на другой конец города, садилась в аудитории с людьми разного возраста и слушала лектора. Ей нравилось. Нравился сам процесс, нравилось, что она учится, что её голова, оказывается, отлично работает, когда не занята постоянной тревогой о чужих счетах.
Виктор Павлович узнал и сказал, что если она получит сертификат, он её повысит. Не как одолжение, а потому что давно пора.
В октябре к ней снова вышла на связь Лариса. Не через заблокированную соцсеть, а через Нину Васильевну, которая написала Галине письмо от руки. Настоящее бумажное письмо, на двух листах. В письме Нина Васильевна писала, что у Ларисы проблемы, что Алексей снова без работы, что они задолжали за аренду, что Катя болеет. Что Галина обязана помочь сестре, потому что это семья и кровь, а кровь не выбирают. Что если Галина не поможет, она не может считать себя порядочным человеком.
Галина прочитала письмо дважды. Положила на стол. Помолчала.
Потом взяла листок бумаги и написала в ответ. Коротко, от руки: «Нина Васильевна, я слышала вас. Каждый человек сам отвечает за свою жизнь. Желаю Ларисе выхода из этой ситуации. Галина».
Запечатала конверт. Отправила.
Больше Нина Васильевна не писала.
Ноябрь. Галина закончила первый модуль курсов. Получила промежуточный сертификат, небольшой, зато настоящий. Дома прикрепила его на стену над столом. Таисия Петровна пришла посмотреть.
— Хорошо, — сказала она. — Молодец.
— Ерунда, — сказала Галина.
— Не ерунда, — возразила Таисия Петровна. — Никогда не говори, что то, что ты сделала для себя, ерунда. Это неправда и это неуважение к себе.
Галина посмотрела на неё.
— Вы правы, — сказала она.
— Конечно права. Я старая, мне положено.
В декабре Павел приехал снова, уже на неделю. Они вместе ходили по предновогоднему городу, по рынкам с игрушками и мандаринами, пили глинтвейн в маленькой кофейне. Он остановился в гостинице, они не торопились никуда и ничего не решали. Просто были рядом, и это было хорошо.
На Новый год Галина поехала к Тане. Там было много народу, шумно, смеялись и говорили все сразу. Галина сидела в углу с бокалом, смотрела на людей и думала, что не помнит, когда последний раз была просто рада, что находится в комнате, где весело.
В январе второго года после той февральской истории она наконец накопила достаточно. Не для большой квартиры, но для хорошего первоначального взноса на маленькую однушку в новом районе. Деньги копились быстрее теперь, потому что никуда не утекали. Она встретилась с риелтором, посмотрела несколько вариантов, выбрала один. Небольшой, светлый, на пятом этаже, с видом не на другой дом, а на небольшой сквер.
Бумаги подписала в феврале. Ровно через год после того звонка про восемьдесят тысяч.
В первый вечер в пустой ещё квартире она принесла складной стул, термос с чаем, и просто сидела в центре пустой комнаты. Стены были белые, голые, пахло новым жильём. За окном синело вечернее небо над сквером.
Она сидела и ничего не чувствовала особенного. Никакой торжественности, никакого «вот оно». Просто тихо и хорошо. Как будто что-то долго шло куда надо и наконец пришло. Не с фанфарами, а тихо, по-будничному.
Позвонил Павел.
— Ну как там?
— Пусто. Хорошо.
— Поздравляю.
— Спасибо. Ты приедешь помочь с переездом?
— В следующие выходные. Только скажи, что тащить.
— Всё лёгкое, у меня немного вещей.
— Тем лучше, — сказал он.
Она засмеялась. Негромко, в пустой комнате звук получился странный, объёмный, как в большом пространстве. Ей понравился этот звук.
Ремонт она делала постепенно, не торопясь. Сама выбирала цвета, сама решала, где что стоит. Никого не спрашивала. Стены покрасила в тёплый кремовый, на кухне повесила маленькие полки, на которых поставила несколько горшков с зеленью. Базилик, петрушка, мята. Живое, растущее, пахнущее.
В марте она получила финальный сертификат о курсах. Виктор Павлович был слово в слово. Повышение было небольшим, но это было уже другое: не просто «держащая всё на себе», а специалист с дипломом, с расширенными функциями, с чуть другим статусом.
Однажды в мае, почти ровно через год после той командировки и той поездки к Ларисе, Галина встретила в магазине знакомую. Женщину по имени Светлана, они когда-то работали в одном отделе, Светлана знала и её, и Ларису шапочно.
— Галина, привет! Ты хорошо выглядишь. Прямо помолодела.
— Спасибо, — сказала Галина.
— Слушай, а я слышала про Ларису твою. Говорят, у них всё сложно. Алексей нигде не работает, они из квартиры съехали, снимают теперь что-то поменьше. Катю перевели в другую школу. Жалко.
Галина взяла с полки пачку кофе. Посмотрела на состав. Поставила обратно, взяла другую.
— Жалко, — согласилась она.
— А ты с ней не общаешься?
— Нет.
— Совсем?
— Совсем.
Светлана помолчала.
— Это правильно? — спросила она. Не осуждающе, а как будто правда не знала.
Галина посмотрела на неё.
— Я не знаю, правильно или нет, — сказала она честно. — Я знаю, что мне сейчас хорошо.
Светлана кивнула. Что-то в этом ответе, видимо, было достаточным.
Дома, разбирая пакеты, Галина думала про Ларису. Это удивляло её саму. Не то, что думала, а то, как думала. Не с болью, не с виной, не с тем сдавленным чувством под рёбрами, которое раньше включалось при одном упоминании. Просто думала. Как о чём-то, что было частью её жизни и стало другой частью её жизни. Как о главе в книге, которую уже дочитала.
Она не чувствовала злости. Это её самоё удивляло больше всего. Злость была бы понятна, справедлива даже. Но злости не было. Было что-то похожее на спокойное, немного ошеломлённое непонимание. Как это всё столько продолжалось? Как она позволяла? Не в смысле упрёка себе, а просто интерес. Как устроен человек, что может так долго не видеть очевидного?
Базилик на подоконнике вытянулся за неделю на несколько сантиметров. Пах сильно, по-летнему.
За окном был сквер, зелёный, майский.
Галина поставила пакеты на кухонный стол, подошла к окну, открыла. Тёплый воздух зашёл в комнату, принёс запах травы и где-то далеко черёмухи.
Позвонил Павел.
— Привет. Ты как?
— Хорошо, — сказала она. И это было правдой. Просто правдой, без «но», без оговорок.
— Я тут подумал, — сказал он. — Давай на следующие выходные куда-нибудь. Не в городе. Поедем?
— Поедем, — сказала она.
— Куда хочешь?
Она посмотрела в окно. На сквер, на небо, на голубей, которые сидели на проводе и смотрели куда-то своим серьёзным голубиным взглядом.
— Туда, где тепло, — сказала она.
— Это можно устроить, — сказал Павел, и в его голосе была улыбка.
Она убрала телефон и стала разбирать пакеты. Достала кофе, поставила пачку на полку. Достала хлеб, сыр, помидоры. Налила воду в кастрюлю, поставила на огонь. Из открытого окна тянуло черёмухой и тёплым вечером.
Она стояла на своей кухне, в своей квартире, и делала обычный ужин. Никому ничего не должна была прямо сейчас. Никто не ждал звонка с просьбой. Телефон молчал.
Она подумала про Ларису. Про Алексея. Про Катю, умную девочку, которой сейчас уже девять. Про то, что у них сейчас сложно.
Подумала и отпустила.
Помидор оказался хорошим, спелым, пах по-настоящему.
Она нарезала его аккуратно, разложила на тарелке, присыпала солью.
На столе лежала её тетрадка, та самая, в которой она когда-то вела записи о переводах. Однажды зимой она достала её и долго смотрела на цифры. Потом закрыла и убрала в ящик. Не выбросила, просто убрала. Пусть лежит. Это тоже была её история, часть её жизни, без которой не было бы другой части. Которую она сейчас живёт.
Чайник засвистел.
За окном сквер темнел медленно, по-майски, нехотя.
Она налила чай. Открыла книгу, которую читала уже неделю и всё никак не могла дочитать, не потому что неинтересно, а потому что не хотелось, чтобы заканчивалась.
Прочитала страницу. Ещё одну.
Телефон мигнул сообщением. Таня писала: «Галь, ты завтра? Мы с Верой в ботанический сад хотим. Там пионы вроде уже».
Галина улыбнулась, написала: «Да, иду».
Положила телефон. Взяла чашку. Вернулась к книге.
За окном тихо темнело. Голуби на проводе разлетелись по одному.
А потом телефон снова мигнул. Незнакомый номер. Галина посмотрела на экран. Незнакомый, но код региона был тот, откуда Лариса.
Она смотрела на этот мигающий экран несколько секунд. Телефон перестал звонить. Потом снова начал.
Галина взяла его в руку.
Подержала.
Положила экраном вниз на стол.
Допила чай. Дочитала страницу. За окном сквер стал почти тёмным, только в глубине его горел один фонарь, жёлтый, тёплый, как будто специально для кого-то.
Телефон перестал звонить.
Больше не начинал.