– Не понимаю, на что ты жалуешься. Ты же в декрете отдыхаешь.
Серёжа сказал это, глядя в телефон. Даже не поднял глаз. Просто бросил фразу, как бросают носок мимо корзины для белья — вроде и не специально, а подбирать мне.
Я в тот момент стояла посреди кухни с маленьким Ваней на бедре. Ваня только что опрокинул на пол банку с фруктовым пюре, и теперь бежевая плитка напоминала поле боя.
Я застыла с тряпкой в одной руке и ребёнком в другой. А муж сидел в трёх метрах от нас, пил чай и, видимо, наблюдал за этим аттракционом.
— Отдыхаю, — повторила я тихо. — Конечно. Ты прав.
Серёжа удовлетворённо кивнул и ушёл в комнату. А я осталась. С тряпкой. С ребёнком. С мыслью, которая уже тогда начинала зудеть где-то на задворках сознания.
Знаете это чувство, когда внутри закипает что-то одновременно грустное и смешное? Когда тебя вроде бы не ударили, не накричали, но так обесценили твой день, что хочется то ли плакать, то ли аплодировать этой виртуозной мужской слепоте? Вот это чувство поселилось во мне прочно.
Серёжа у меня вообще человек хороший. Правда. Он не пьёт, не гуляет, зарплату приносит.
Но есть у него одна суперспособность: он может смотреть на полный разгром и искренне его не замечать. Как супермен, который видит сквозь стены, только наоборот.
Неделю назад он пришёл с работы, застал меня уставшей, Ваню орущим, а на плите — убежавшее молоко. Я сказала: «Серёж, я как белка в колесе, дай хоть пять минут посидеть». Он обнял меня за плечи и произнёс фразу, с которой всё началось:
— Отдыхай. Ты же в декрете. Что тебе ещё надо?
Я тогда промолчала. Потому что не нашлась, что ответить.
Позавчера он повторил это снова. Увидел, как я в три часа ночи укачиваю Ваню, у которого резались зубы. Серёжа проснулся на секунду, пробормотал: «Спи давай, ты же завтра отдыхаешь».
Я хмыкнула.
Я уже начала вести мысленный учёт. Знаете, как раньше засечки на притолоке делали? Вот и у меня появился свой счётчик. Я даже назвала его «KPI декретного отдыха». Чтобы иронично, но по делу.
К пятнице насчитала ровно двенадцать «отдыхов» за неделю.
Двенадцать. Это больше, чем я успевала выпить чашек чая за день.
Я тогда ещё не знала, что это не он виноват. Точнее, виноват, но не со зла. Просто его реальность выглядела так: приходит с работы — дома чисто, Ваня улыбается, ужин на плите. Магия. А то, что за этой магией стоят мои десять часов без перерыва на обед и туалет, он не видел. Не хотел видеть. Искренне верил, что я тут курорт провожу.
В пятницу вечером я всё-таки не выдержала.
У Вани был особенно тяжёлый день. Я трижды переодевала его после прогулки, дважды мыла пол после всё того же пюре и один раз чуть не расплакалась сама, когда поняла, что забыла поесть с утра. Серёжа пришёл с работы, увидел меня с красными глазами и вдруг сказал:
— Ладно, давай завтра у тебя будет выходной. Я с мелким посижу часок. Иди куда хочешь.
Я даже дышать перестала. Он это серьёзно? Часок? Но внутри что-то ёкнуло. Может, услышал? Может, понял? Я представила, как завтра пойду в кофейню. Закажу самый большой капучино. Буду сидеть и смотреть в одну точку. Это была мечта.
Утром субботы я проснулась с надеждой, похожей на маленький воздушный шарик. Оделась, причесалась, накрасила глаза. Подошла к мужу, чтобы сказать, что готова к своему «часу свободы».
— Слушай, — сказал Серёжа, даже не глядя на меня. Он рылся в шкафу. — Где мой бежевый свитер? Я опаздываю, найди. Ты же тут... ну, ты дома. Тебе несложно.
Воздушный шарик внутри лопнул.
С громким звуком.
Я стояла и смотрела, как он перерывает полку. Бежевый свитер. Тот самый, который он надевал по выходным, чтобы чувствовать себя уютно. Свитер, который я стирала два дня назад и положила на верхнюю полку. На самую верхнюю. Туда, куда я не достаю без табуретки.
— Он наверху, — сказала я ровным голосом. — На верхней полке. Я туда специально положила, чтобы не помялся.
— Так достань, — ответил Серёжа. — И Ваню заодно покорми. Я быстро в душ, и поеду к Паше. Мы договаривались помочь с проводкой.
Он скрылся в ванной. А я осталась смотреть на открытый шкаф. И в этот момент что-то щёлкнуло. Нет, не так. Не «что-то». Это у меня в голове переключился тумблер. С положения «всё понятно, сама справлюсь» в положение «а теперь поиграем по-другому».
Я взяла телефон. Написала подруге Ирке: «Ты сегодня дома? Можно я приеду? Надолго». Она ответила сразу: «Приезжай. Что случилось?» Я: «Потом расскажу. Буду через час».
Потом я покормила Ваню. Спокойно. Собрала ему вещи. Подгузники, ползунки, слюнявчики, банки пюре (да, того самого), бутылочку. Всё разложила в сумку.
Достала листок бумаги. И написала заголовок: «KPI для Серёжи на сегодня». Ниже — список:
Покормить Ваню, каждые три часа. Еда в сумке.
Уложить спать днём. Он засыпает только на руках. Вертикально. Сидеть нельзя.
Поменять подгузник минимум три раза. Проверять каждые два часа.
Протереть пол на кухне после еды. Пюре отмывается плохо, тереть надо сразу.
Постирать вещи, в которых ты будешь есть.
Найти бежевый свитер. Он на верхней полке.
Я перечитала список. Улыбнулась. И внизу приписала: «Отдыхай. Ты сегодня в декрете».
Когда Серёжа вышел из душа, я уже стояла у двери. Одетая. С сумкой.
— Ты куда? — он насупился.
— Отдыхать, — сказала я ласково., Ты же говорил, что декрет, это отдых. Вот я тебе его и передаю. На двадцать четыре часа. Ваня поел, сумка собрана, список дел на столе. У тебя всё получится. Ты же у нас умный.
— Подожди, я к Паше...
— А я к Ире, — перебила я. — В кофейню. Пить капучино. Горячий. В тишине. Помнишь, ты обещал мне выходной? Я беру его сегодня. Целиком.
И вышла.
Первые два часа я честно отдыхала. Мы с Иркой сидели в кофейне на соседней улице, и я держала в руках самую горячую кружку в своей жизни. Капучино был с пенкой. С корицей. Я сделала глоток и поняла, что забыла, какой вкус у тишины. Телефон положила экраном вниз.
Через сорок минут он завибрировал.
— Где подгузники? — спросил Серёжа. Голос был слегка растерянный.
— В сумке. В боковом кармане, — ответила я и положила трубку.
Ещё через час:
— Он не ест пюре! Ты что, не могла нормальную еду оставить?
— Могла. Но лень было. Я же в декрете отдыхаю.
Трубку я клала медленно. С наслаждением.
В три часа дня телефон разразился звонками. Я не брала. Серёжа написал сообщение: «Он не спит уже сорок минут, орёт, я не знаю, что делать». А потом ещё одно: «Почему ты не берёшь трубку?»
Я ответила: «Потому что я в отпуске. Уволюсь — приеду».
Ирка смотрела на меня круглыми глазами.
— Ты серьёзно?
— Совершенно. Он за неделю двенадцать раз сказал мне, что я отдыхаю. Теперь пусть сам попробует.
К шести часам вечера я выпила три чашки капучино и съела пирожное. Медленно. С ложечки. Никто не дёргал меня за руку, никто не плевался пюре, никто не требовал, чтобы я ходила с ним по кругу и пела «Спят усталые игрушки».
Я просто сидела и смотрела в окно. Это было лучшее «ничего» за последние полтора года.
В семь Серёжа позвонил снова. Я всё-таки ответила.
— Ты скоро? — спросил он тихо. Очень тихо.
— А ты как, отдыхаешь? — поинтересовалась я. — Понравилось?
— Я устал, — сказал он. — Я очень устал. Я не знал, что это так... В общем, приезжай.
Я вернулась домой в восемь вечера. Открыла дверь. В прихожей стоял запах. Не скажу, что плохой, но очень... насыщенный. Фруктовое пюре. Я узнала его из тысячи.
На полу в коридоре валялась перевёрнутая коробка с игрушками. Дальше — больше. В гостиной на ковре расплывалось пятно от чего-то, похожего на кабачковое пюре с мясом. Рядом лежал использованный подгузник. Почему не в мусорке? Тайна.
И посреди этого великолепия, на диване, сидел мой муж. В бежевом свитере. Том самом. Он его всё-таки нашёл. Видимо, в процессе поисков перерыл весь шкаф. Свитер был перепачкан. На левом плече красовалось ярко-оранжевое пятно от морковного пюре. На рукаве — что-то белое. Может, творожок.
Серёжа держал Ваню на руках. Малыш кое как уснул, уткнувшись носом в то самое пятно на папином плече.
Серёжа поднял на меня глаза. Он был без очков. Одна дужка болталась, видимо, её оторвали в процессе борьбы со сном. Волосы стояли дыбом.
— Я его уложил, — прошептал он. — Четыре часа. Четыре часа, понимаешь? Он орал, потом ел, потом снова орал, потом покакал, потом я менял подгузник, а он в этот момент опять покакал... Это... это невозможно.
— Почему же? — я прислонилась к дверному косяку и сложила руки на груди. — Ты же отдыхал.
Серёжа посмотрел на меня. И в этом взгляде было что-то новое. Там больше не было небрежного превосходства. Там была смесь ужаса, уважения и мольбы о пощаде.
—Я больше никогда не скажу, что декрет, это отдых,, сказал он одними губами. — Никогда. Это... это ад. Прости меня. Пожалуйста.
Я подошла, забрала у него спящего Ваню и уложила в кроватку. Потом вернулась в гостиную, села на диван, увидела на журнальном столике свой список. Напротив каждого пункта стояла галочка. Кроме последнего — «постирать вещи». Рядом с ним Серёжа приписал от руки: «Нет сил. Прости. Я куплю новый».
Я взяла листок. Прочитала. И не смогла сдержать улыбку.
Теперь, когда Серёжа задерживается на работе, а я спрашиваю, не устал ли он, он смотрит на меня с опаской. Потому что я ласково добавляю: «Ничего, дорогой. Вот выйдешь на пенсию — отдохнёшь».
Посуду он моет молча. И ни разу больше не спросил, где его бежевый свитер. По-моему, он его просто боится.