Когда в начале мая на восточных склонах Тигирекского хребта сходит снег с южных крутосклонов, и когда из-под лиственничных корней в мокрых ложбинах поднимается чёрно-бурый, сонный после зимы воздух, и когда первые медведицы, отощавшие за пять зимних месяцев, но ещё спокойные, выводят медвежат к каменным россыпям и ищут прошлогодние кедровые шишки, — Антон Тимофеевич Кротов, заслышав шаг такой медведицы по сухой хвое за двести метров от тропы, останавливался, опускал ружьё стволом вниз, чтобы не блестело, и слушал.
Он слушал не как охотник, который слушает зверя на выстрел, а как человек, который двадцать восемь лет приходит сюда в обход и знает каждую медведицу по походке. Если в правой задней лапе у неё есть давний, плохо сросшийся след пули — пули не его, а покойного старого егеря с соседнего кордона, Силивановского, который в шестьдесят восьмом году ранил эту медведицу, а потом, увидев, что она с медвежатами, не стал добивать, а потом ушёл, тяжело сожалея, на пенсию, — то медведица слегка припадает на правую заднюю при ходьбе по сырой земле, и звук её шага получается короткий-длинный-короткий-длинный. Эту медведицу в кордоне «Усть-Чарыш» называли Бойкой, и её знала Прасковья Андреевна — жена Кротова. И знал её Антон.
Антон Тимофеевич Кротов был егерем Чарышского заказника двадцать восемь лет. Ему шёл пятьдесят третий, он был сухой, узколицый, длиннорукий, светлоглазый, с белыми, ровно постриженными снизу усами. Его дед при царе ещё был объездчиком в этих горах, его отец погиб в сорок третьем под Воронежом, и Антон был один сын, рос у деда, который ему в семь лет дал охотничий нож с костяной ручкой и выжженной на ней монограммой «А. К.» — три засечки крестом, как ставил дед. С тех пор нож был всегда при нём.
В апреле этого года в его обход пришли четверо. Они приехали на «Газ-66» с краевым номером, машина была ведомственная, по путёвке Алтайского крайохотобщества; со списком фамилий, который Кротов проверил по своему списку лицензий и не нашёл совпадений. Из четверых главный был Глеб Аркадьевич Голощёкин, заведующий промышленным отделом крайисполкома; он подходил к Кротову с улыбкой пожилого партийного человека, который уверен в своей правоте.
— Антон Тимофеевич, — сказал Голощёкин, протягивая руку, — я по поручению Семёна Семёновича.
— Какого Семёна Семёновича?
— Гороходкина, директора заповедника.
— У нас директор не Гороходкин, у нас Скобелкин.
— А-а, — сказал Голощёкин и помолчал. — Меня информировали, что Гороходкин. Видимо, ошибка. Тем не менее, у нас в крайохотобществе планомерная программа поддержки трофейного хозяйства, и сегодня мы хотели бы…
— Лицензии у вас на четверых на маральи рога — есть?
— Лицензии…
— Лицензий у вас четыре на марала и две на марала дополнительно, как мне сообщили.
— Лицензии у нас на маральи рога — на двоих. Старший охотовед нам сказал, что для нашей делегации этого достаточно, мы — гости.
— На двоих, — сказал Кротов, — лицензии. А вас четверо. И дополнительных лицензий вообще нет, потому что я их ещё месяц назад снял с разнарядки. Уезжайте, Глеб Аркадьевич. Я в обход иду на гольцы, до вечера не вернусь, что увижу — то увижу.
Голощёкин посмотрел на него секунду — холодно, без улыбки, как смотрят люди в пиджаках на людей в брезентовых куртках. Потом улыбнулся снова.
— Антон Тимофеевич. Я уверен, мы найдём общий язык. У меня есть конверт. Здесь полторы тысячи. Из крайохотобщества, от Семён-Семёныча. На развитие кордона.
— Глеб Аркадьевич, — сказал Кротов, — конверт уберите. Уезжайте. Если до вечера не уедете — я вызываю по рации в краевую прокуратуру.
Голощёкин помолчал. Сказал «как же мы так» и ушёл. Машина «Газ-66» через час уехала. Но через два дня в обход у скал Лысая Кротов нашёл свежевывезенные две туши маралов с отрубленными рогами; одна туша была брошена с распростёртой шкурой, как бросают, когда не успевают разделать. Кротов сделал записи, протоколы, фотографии «Зенитом» — и через неделю отправил докладную записку в краевую прокуратуру, курировавшую природоохранные дела и в директорат заказника.
Через две недели пришёл вертолёт. На вертолёте прилетел замдиректора заказника Клышенко и попросил Кротова «не торопиться».
— Антон, — сказал он, — это уровень крайисполкома.
— Я знаю, что это за уровень.
— Если бы это было на районом — мы бы решили. На крайисполком — это надо стопорить, потом разбираться.
— Я отправил докладную в краевую прокуратуру.
— Антон, — сказал Клышенко тише, — забери докладную. Мы тебе сделаем хорошо.
— Не заберу.
Клышенко уехал. На том всё, по докладной, и стояло — три недели тишины. Прасковья Андреевна, его жена, чувствовала эту тишину и не верила в неё.
— Антоша, — сказала она вечером в субботу, — ты бы пока не ходил на дальние гольцы.
— Параска, — сказал он, — я егерь. Я обходчик. Я не могу не ходить на гольцы.
— Я с тобой пойду.
— У тебя инвентаризация в питомнике.
— Я с тобой пойду.
— Параска. Я пройду в этот раз ближний обход, до Большой Лысой и обратно. Завтра. Двенадцатого.
— Антоша.
— Параска, я обходчик.
Двенадцатого мая Антон Кротов вышел из кордона «Усть-Чарыш» в четыре утра. Прасковья проводила его до калитки, посмотрела вслед, вернулась в дом. На крыльце сидел кот Маркизка, рыжий, толстый, ленивый. Прасковья присела рядом.
— Маркизка, — сказала она, — что-то мне неспокойно.
Маркизка потёрся о её колено.
В пять часов утра двенадцатого мая Антон Кротов был на тропе к скалам Лысая, в полутора километрах от кордона. Воздух был свежий, тёплый, в лесу пели рябинники. Он шёл ровно, его карабин «ИЖ» висел за плечом. У валуна, на который он всегда выходил перед последним подъёмом, его встретил Голощёкин. Голощёкин был в брезентовой куртке, без пиджака, гладко выбрит, спокоен. Из-за валуна сзади, метрах в тридцати, стоял Тимур Валиев — двоюродный брат Голощёкина, инструктор по охоте при крайохотобществе, мужик помоложе, спортивного сложения, с «Лосём-4» за плечом.
— Антон Тимофеевич, — сказал Голощёкин. — Я приехал к тебе по поводу твоей докладной.
— Глеб Аркадьевич. Я тебе сказал — уезжайте. Машина у тебя в Чёрном Камне?
— У меня. И у Тимура.
— Уезжайте.
— Антон. Я предлагаю тебе пять тысяч. Отзови докладную. У тебя жена, у тебя пенсия близко.
— Не отзову.
Голощёкин посмотрел в сторону Валиева. Кивнул. Кротов услышал это движение и обернулся, начал снимать с плеча карабин — не успел.
«Лось-4» с самодельной насадкой, приглушавшей хлопок кашлянул один раз. Пуля 9х53 попала Кротову в грудь слева, прошла навылет, ушла дальше по линии и застряла в гранитном валуне в четырёх метрах за его спиной. Кротов упал на колени, потом на бок. Дышал ещё минуту-полторы, потом перестал.
Голощёкин подошёл, проверил пульс. Снял с пояса убитого нож в брезентовом чехле — нож с костяной рукояткой и монограммой «А. К.». Не выкинул, не оставил на месте — а сунул себе в карман. Он считал нож трофеем и не верил, что вдова доберётся до обыска. Это была глупая жадность, и эта жадность его погубила. Потом они с Валиевым взяли тело, протащили его на шестьдесят метров к каменной россыпи, где утром на сырой земле они видели свежие следы Бойкой. Положили его так, как положили бы зверя у тропы. Достали костяной охотничий шильник, который Голощёкин принёс с собой как раз на этот случай, — широкий, грубый, плоский, — и нанесли им параллельные борозды по краю груди и по правому боку: имитация когтей. Куртку Кротова разодрали в трёх местах. Сами замели свои следы веточками. Карабин Кротова отнесли на километр от тела, положили под кустом — «убегая, выронил». Потом вышли к машине и в седьмом часу уехали.
В одиннадцать утра Прасковья Андреевна, не дождавшись Антона к завтраку, вышла встретить его на тропу. С ней пошёл молодой лесничий с соседнего кордона — Серёжа Чувилин, сын её старой подруги, в этом году окончивший Барнаульский лесотехнический техникум, лет двадцати четырёх, длинный и сутулый, как все молодые после техникума. У Прасковьи в руке был хворостяной посох; у Чувилина — двустволка. На скалах Лысая, у тропы, в четырёхстах метрах от валуна, они нашли тело.
Прасковья не закричала. Она опустилась на колени рядом с Антоном, посмотрела на его грудь — три рваные раны, как от когтей. Лицо целое, борода в порядке, спокойное, чуть опущенные веки. На поясе — пустые ножны, без ножа.
— Серёжа, — сказала она негромко, — посмотри ножа.
— Какой ножа?
— У него на поясе всегда нож. В брезентовом чехле. С костяной рукояткой. Сейчас нет.
Чувилин обыскал ножны, землю вокруг, ближайшие кусты. Ножа не было. Прасковья посмотрела на следы. Земля у тела была вытоптана; вытоптана не как «он бежал — она настигла», а как «его таскали». Прасковья знала, как Бойка нападает: она бьёт лапой сверху и сбоку, она не таскает добычу к каменной россыпи на шестьдесят метров. Она оставляет добычу на месте. К тому же — рядом с телом не было волос медведицы. Медведь оставляет много шерсти при нападении: лапы у них пушистые, сами в подшёрстке. Здесь — две-три шерстинки, и те не прикорневые, а прохожие.
— Серёжа, — сказала Прасковья, — это не медведь.
— Параска Андреевна, — сказал Чувилин, — не может быть. Раны от когтей.
— Если бы ты двадцать лет с Антоном жил в этих скалах, ты бы знал, что Бойка ниже тропы у Лысой никогда добычи не таскает. Это нанесли по краю, но не лапа. Это — твёрдая грань.
— Зачем кому-то…
— Не зачем. Кто. Я знаю кто.
Они вернулись в кордон. Прасковья взяла рацию, связалась с Чарышской прокуратурой. Прокурор по уголовным делам Михайлов прилетел на следующий день вертолётом «Ми-2» с фельдшером и оперативником из Барнаульского УВД. Михайлов был сорока лет, лысоватый, в пиджаке поверх гимнастёрки, медлительный. Он осмотрел место, выслушал Прасковью, кивнул, и составил постановление о возбуждении уголовного дела по факту смерти от нападения дикого зверя.
— Параска Андреевна, — сказал он, — я понимаю, что вам тяжело. Но всё указывает на медведицу.
— Михайлов, — сказала Прасковья, — у Антона нет ножа на поясе. Медведица ножи не крадёт. Я просила вас осмотреть отдельно.
— Параска Андреевна, нож он мог потерять накануне.
— Антон не теряет ножа.
— Параска Андреевна, я понимаю.
— Михайлов, — сказала она тише, — отправьте экспертизу хотя бы. Раны на отдельный анализ. Микробиологию мяса по краям.
— Параска Андреевна.
— Михайлов, отправьте.
Михайлов отправил. Через две недели из Барнаульского краевого бюро криминалистики пришёл предварительный ответ: «Микроскопический анализ края раны показывает параллельные борозды с шагом, не соответствующим когтю Ursus arctos. Профиль соответствует костяному режущему предмету». Вместе с этим пришло и заключение биостанции в Бийске: «Распределение шерсти медведицы в радиусе пяти метров от тела не соответствует картине нападения. Шерсть прохожего следа, не прикорневая, не лапных подушечек. Заключение: нападения не было».
С этими заключениями Прасковья поехала в Барнаул. С ней поехал Серёжа Чувилин. Поехали они в краевую прокуратуру, к прокурору-куратору по экологии Пименову — молодому, тридцати восьми лет, ленинградскому выпускнику ЛГУ. Пименов прочитал материалы, посмотрел на Прасковью.
— Прасковья Андреевна, — сказал он. — Это убийство. И я знаю, на кого оно ложится.
— На Голощёкина, — сказала Прасковья.
— На Голощёкина и Валиева. У меня в производстве полтора месяца лежит докладная вашего мужа. Я ждал ответа из края и не знал, что давление зайдёт так далеко. Зашло. Я это дело беру.
В тот же день Пименов вынес постановление на обыск загородного дома Голощёкина под Барнаулом, санкционированное прокурором. Обыск вёл оперативник из Барнаульского УВД Зыков. На полке с сувенирами в кабинете загородного дома — между моделью корабля и медной пепельницей — лежал охотничий нож в брезентовом чехле с костяной рукояткой. На рукоятке была монограмма «А. К.» — три засечки крестом, как ставил дед. Прасковья опознала нож; протокол изъятия был составлен немедленно. У Валиева в шкафу гаража — чехол с карабином «Лось-4» №А-62719. Карабин был изъят. Баллистическая экспертиза в Барнауле: пуля 9х53, найденная по координатам, указанным Прасковьей, в гранитном валуне за местом гибели Кротова, выстрелена из этого ствола.
С пулей была отдельная история. Когда Михайлов отказался её искать, Прасковья и Чувилин вышли в Чарышский заказник с миноискателем, взятым у геофизиков из Бийска. Линию выстрела она восстановила по ране и валуну за спиной Антона, поэтому они обошли не весь склон, а только гранитный выступ сверху и снизу. Миноискатель пиликнул в одной точке, на верхушке валуна, в гранитной щели, в которую крепко вошёл скол вместе с пулей. Прасковья не трогала пулю — она вызвала вертолётом группу из УВД края, при понятых из района Чарыша скол был извлечён. Это была главная улика: пуля, ствол, баллистика.
В довесок — свидетель. Турист-пенсионер Лебедев, шедший в то самое утро по соседней тропе по западному склону Лысой, в шестом часу слышал короткий «кашель» выстрела; он подумал, что это охотник «по утренней утке», и продолжал свой маршрут. Прасковья нашла его через турклуб «Барнаулец», описание выстрела совпало с дистанцией до тела (около тридцати метров).
И последнее. Жена Голощёкина — Антонина Михайловна, дама пятидесяти с небольшим, в день обыска, когда Пименов вызвал её на формальный допрос, оказалась честной. Возможно, она устала. Возможно — ей было всё равно. Она сказала:
— Глеб двенадцатого мая ушёл из дому в три ночи. Сказал, на охоту. Вернулся к десяти. Алиби — «был на даче с женой» — он у меня попросил подтвердить, я сказала, что не буду подтверждать. Он сказал — подумаешь, какая разница. Я сказала — большая.
Антонина Михайловна тут же вернулась в Барнаул, к матери, и в течение месяца подала на развод.
Голощёкина и Валиева арестовали. Голощёкин не признавал. Валиев на третьем допросе признал выстрел, но изобразил «нечаянный» — «целился в зверя, попал в человека, не хотел». На очной ставке с Голощёкиным они ругались, валили друг на друга. Голощёкин держался до конца и на следствии, и в суде.
Алтайский краевой суд, который вёл этот процесс с конца сентября до середины октября 1981 года и в самой обстановке которого — высокие потолки бывшего купеческого собрания, тяжёлые портьеры, пыльные витражи на лестнице — было что-то от той старой России, которая знала, как обставить публичное обвинение, — этот суд председательствующий открыл по пропускам, но пропуска давал щедро, потому что принципиально считал нужным сделать дело гласным. Пресса присутствовала. В первые два дня в зале можно было увидеть кого угодно — от барнаульских литераторов и преподавателей агрономического института до старых охотников из Чарыша, приехавших на двух «УАЗах» с ночёвкой и пришедших в крайсуд в чистых рубашках, как ходят на похороны. Прокурор Пименов вёл обвинение. Защита — два адвоката, лучшие в Алтае.
Голощёкин Глеб Аркадьевич: двенадцать лет лишения свободы общего режима с конфискацией имущества и поражением в правах на пять лет. Статья 102 УК РСФСР, пункт «а» (умышленное убийство из корыстных побуждений с целью скрытия другого преступления — по эпизоду браконьерства).
Валиев Тимур Магометович: восемь лет лишения свободы общего режима.
Прежний директор заповедника Скобелкин — пять лет условно за пособничество браконьерству и халатность.
Замдиректора Клышенко — снят с должности, по гражданскому иску возмещает ущерб.
Когда судья закончил читать приговор, в зале встали. Это было непривычно для уголовного процесса в крайсуде — но председатель суда не остановил. Прасковья Андреевна стояла в первом ряду. Она не плакала. Она держала Серёжу Чувилина за руку.
После суда Чувилин сдал экзамен на старшего егеря и был назначен вместо Кротова на тот же участок Чарышского заказника. Это было его собственное решение, и заповедник его поддержал.
В мае 1982 года, ровно через год после смерти Антона, заказник постановил: участок Кротова в обходе впредь именовать «Кротовским кордоном», и эта пометка вошла в географические карты Алтайского управления охотничьего хозяйства за 1983 год. У скал Лысая, на каменной россыпи у валуна, тогда же поставили простой деревянный крест с поперечной планкой, на которой Серёжа Чувилин выжигальной иглой сам выписал: «Антон Кротов, егерь, 1928–1981. Здесь стоял».
В тот же день, когда у скал Лысая ставили крест и когда у Прасковьи в кармане куртки лежал «Зенит» — тот самый, тяжёлый, холодный, с потёртым ремешком, который Антон в шестьдесят восьмом подарил ей на двадцатилетие свадьбы, — Прасковья и Чувилин увидели Бойку. Она вышла из кедрача неторопливо, как выходит зверь, который знает, что в этом месте за ним наблюдают и не выстрелят, — с двумя медвежатами этого года, толстолапыми, по-щенячьи неуклюжими; шла своим характерным шагом — короткий-длинный-короткий-длинный — по сырой земле к каменной россыпи, и эти шаги были тем самым шагом, по которому Антон узнавал её за двести метров, пока был жив. Прасковья сделала три кадра. Один из них через полгода вышел в альманахе Института зоологии Сибирского отделения АН СССР, в статье «Особенности материнского поведения Ursus arctos в Тигирекском хребте» — статье, под которой стояла подпись «П. А. Кротова, научный сотрудник», и это была её первая научная публикация после двадцати трёх лет молчания, потому что в молодости она начинала на биостанции зоотехником, а потом, выйдя замуж за егеря и переехав в кордон, оставила науку — не из-за нелюбви к ней, а потому что одновременно в кордоне быть и женой егеря, и научным сотрудником института не выходило ни у кого.
Прасковья осталась работать в заповеднике сезонным научным сотрудником. Её взяли в штат Института зоологии полставки. Она каждое лето проводила в кордоне «Усть-Чарыш». Серёжа Чувилин стал старшим егерем; через три года женился на дочери Прасковьи, Евдокии, барнаульской юристке, которая в дни процесса помогала матери с документами и направлениями экспертиз.
Голощёкин отбыл свои двенадцать лет полностью, в исправительно-трудовой колонии в Кемеровской области; на УДО ему отказали трижды — администрация ссылалась на «отсутствие признания вины». Из колонии в девяносто третьем вышел уже больной человек, в Алтайский край не вернулся, пробовал писать в крайисполком и в Барнаульский горком на «реабилитацию» — отвечать ему перестали. Валиев отбыл шесть лет, после освобождения уехал в Дагестан к матери и оттуда не возвращался.
В две тысячи первом году, на двадцатилетие гибели Кротова, в кордоне «Усть-Чарыш» на стене внутри большой избы повесили акварельный портрет Бойки — её рисовала молодая художница из Барнаула, племянница Антонины Михайловны Голощёкиной. На портрете Бойка стояла на каменной россыпи и смотрела вдаль — туда, где синели гольцы Тигирекского хребта. У её ног сидели два медвежонка. Прасковья Андреевна — ей тогда шёл шестьдесят девятый — поставила перед портретом маленький букет первоцветов.
— Антоша, — сказала она тихо, — я тебя не подвела.
Маркизки уже давно не было; под рябиной у крыльца лежал плоский камень, который Прасковья каждый май поправляла рукой.