В Калинине октябрь восьмидесятого года выдался ранний и сырой. По трассе Москва — Ленинград с понедельника шёл мелкий моросящий дождь; на постах ГАИ инспекторы стояли в плащ-палатках, машин было меньше обычного, и в журнал поста «Эммаус-1» инспектор Ким записывал по две машины в час.
Александру Игнатьевичу Киму было тридцать три года. Кореец из ссылки сорок первого года, вырос в Алма-Ате, в Калинине жил уже одиннадцать лет, работал в ГАИ, специализировался на угонах, перегонах и фарцовке автомобилями. В Калинине Кима знали все, кто в восьмидесятом году занимался ВАЗами — тоже «знали», но скорее «опасались», потому что Ким подмечал быстро и не церемонился.
В понедельник шестого октября Ким был в наряде с восьми утра. Около десяти ему позвонил с поста «Эммаус-1» инспектор Авдеев.
— Игнатич, — сказал Авдеев, — тут к нам охотник Куликов с поворота на старый кирпичный завод приехал, говорит, что на дне затонувшего карьера красная «Жигули», ВАЗ-2103, наверняка с человеком внутри.
— Куликов с собаками?
— С собаками. Они утром у карьера были, собака пошла за запахом. Куликов засёк машину под водой, у неё крыло видно из ила.
— Я выезжаю.
Ким поехал на «Москвиче» Калининского ГАИ. Через двадцать минут был у карьера. Там же подъехал из Калининского УВД капитан Юрий Аркадьевич Лопатин — следователь по линии угрозыска, тридцати восьми лет, в Калинине одиннадцатый год, выпускник ленинградского юрфака. Лопатин и Ким работали в паре по угонам и перегонам последние два года, друг друга знали, не церемонились.
К карьеру подъехала ещё «Скорая» и пожарка с лебёдкой. Лебёдкой за полтора часа вытащили машину из карьера. Это была ВАЗ-2103 красного цвета, с регистрационным номером «КН 41-72 КЛ», 1974 года выпуска. В багажнике — труп мужчины, аккуратно сложенный, в мокрой одежде, с дробовым ранением в груди.
— Игнатич, — сказал Лопатин. — Чья машина?
— Сейчас через дежурную часть проверю.
Ким на радиостанции сделал запрос в МВД Калинина, через десять минут ответ: машина «КН 41-72 КЛ» зарегистрирована за гражданином Аркадием Семёновичем Чередовым, тридцати семи лет, инженером Калининского комбината детского трикотажа, прописан в Калинине, улица Михайловская, 12. Заявления об угоне за машину НЕ подавалось.
— Что-то не складывается, — сказал Лопатин. — Машина в карьере с трупом, а заявления нет.
— Посмотрим Чередова.
Чередова Лопатин и Ким нашли в обед. Он был на работе, в кабинете технолога. Молодой ещё мужик, тридцать семь, но лысоватый, в очках, с папиросой за ухом, в синем халате. Когда Лопатин показал удостоверение, Чередов сел.
— Аркадий Семёнович, — сказал Лопатин, — мы по поводу вашей машины, ВАЗ-2103.
— А что с ней?
— Машину нашли в карьере у Эммауса с трупом в багажнике.
Чередов побледнел. Сделал паузу секунды три. Потом сказал:
— Я, видите ли, на прошлой неделе сдал машину на ремонт хорошему знакомому. Юре Берестову. Он аспирант политеха, хорошо разбирается в моторах ВАЗа. Должен был вернуть в субботу. Не вернул. Я ему звонил, не отвечал. Думал, он в Москве задержался — он в Москве по делам бывает. Заявления в милицию не подавал — думал, объявится.
— Берестов — где живёт?
— В общежитии политеха. На улице Желябова. Корпус два.
— Понятно. Какого числа сдали машину?
— Тридцатого сентября. Юра в субботу должен был вернуть.
— Сегодня шестое октября. Уже неделя прошла.
— Я не торопил.
— Аркадий Семёнович, — сказал Ким. — Мы обнаружили в багажнике труп мужчины. По описанию похож на молодого мужчину, лет двадцати четырёх-двадцати пяти, спортивного телосложения, тёмные волосы.
Чередов снова побледнел.
— Это, — сказал он, — наверное, Юра. Господи. Что с ним?
— Дробовое ранение в грудь.
— Господи. Я Юру передавал в субботу днём, он был жив-здоров. С кем он сел в машину после меня — не знаю.
— Понятно. Мы вас будем приглашать на допрос.
— Когда?
— Завтра.
Лопатин и Ким вышли из кабинета Чередова. На лестнице Ким сказал:
— Юр, что-то меня этот «передал на ремонт» смущает. Юра аспирант — какой ремонт? У них в политехе свой автокласс есть, там опытные. Зачем передавать машину аспиранту, который заочно занимается фарцовкой?
— Чередов про фарцовку не сказал.
— Не сказал. Но у Чередова машина с восьмидесятого года, перед этим была «Волга» — он не первый владелец ВАЗа. Он знает, кому отдавать на ремонт.
— Едем в политех.
В политехе на кафедре «Двигатели внутреннего сгорания» Лопатин и Ким нашли заведующего кафедрой профессора Тарасова. Тарасов про Берестова знал: умный аспирант, второй год защищает диссертацию по топливоподаче на ВАЗе, но «уехал в Москву и исчез». Берестова в общежитии последний раз видели первого октября вечером — он уезжал на чьей-то красной «Жигули» с приятелем-инженером постарше его лет на десять.
— Каким приятелем?
— Аркадий Чередов. Я его в вестибюле политеха видел два раза, когда он приходил к Берестову.
— Они часто встречались?
— Раз в две недели. Обычно перед поездкой Юры в Москву.
Дальше Лопатин и Ким поговорили с аспирантами кафедры — Зимним, Лариным, Орловой. Все рассказали одну и ту же историю: Юра Берестов был «фарцовщик-перегонщик», ездил в Москву раз в две недели, перегонял ВАЗы из «Южного порта» в Калинин и далее на пермскую и ленинградскую трассы. С Чередовым у него было партнёрство: Чередов давал «авансы» под гарантию машины, Юра отдавал с прибылью с следующей сделки. С августа Юра был должен Чередову четыре тысячи пятьсот рублей — Чередов в августе дал Юре деньги «на машину для пермского клиента», Юра потратил их на свою свадьбу с Тамарой Сафронкиной (они с Тамарой только в августе расписались). Чередов несколько раз требовал долг, Юра уклонялся, обещал вернуть с следующей сделки. Александр Зимний, аспирант с той же кафедры, накануне поездки Юры в Москву четвёртого октября слышал, как Чередов в коридоре политеха сказал Юре: «Если не отдашь по этой ходке, плохо тебе будет, я пойду по закону». Юра ответил: «Хорошо. По этой ходке».
— Так, — сказал Лопатин Киму, выйдя из политеха. — Картина прояснилась. Чередов и Берестов — партнёры по перегону. Чередов ему дал четыре с половиной тысячи в августе. Юра деньги прогулял на свадьбе. Чередов угрожал. Пятого октября они вдвоём поехали в Москву на красной «Жигули» Чередова. Из Москвы машина вернулась — труп Берестова в багажнике, в карьере у Эммауса. Чередов нам говорит «передал на ремонт».
— Мотив есть.
— Мотив есть. Нужны улики.
В среду восьмого октября Ким ездил по постам ГАИ Калининской области. На посту «Эммаус-1» в журнале за пятое октября была отметка: «КН 41-72 КЛ — красный 2103 — прошла в направлении Москвы в 11:25 утра, два человека в салоне, водитель — мужчина 35–40 лет, плотного телосложения, пассажир — мужчина 25–30 лет». В обратном направлении — отметки НЕТ. Это значило, что по этим постам машина обратно в Калинин не возвращалась.
Кроме этого, на посту «Тверь-Север» (на трассе Москва — Калинин) инспектор Семёнов запомнил «красную 2103 с двумя лицами», прошедшую утром пятого. В журнал запись была. В обратном направлении — нет.
В тот же день Ким нашёл в Эммаусе водителя «Камаза» Степана Семёнова, который пятого октября в восемнадцать двадцать подвозил с автостанции Эммаус мужчину по описанию похожего на Чередова. Семёнов утверждал, что мужчина был «лет сорока, в кепке, в тёмной куртке, нервный, говорил, что у него машина в кювете». Семёнов запомнил мужчину хорошо, потому что мужчина подсунул ему выдуманный номер машины («КН 14-82 КЛ»), который Семёнов потом проверил в ГАИ — такой номер не существовал.
С автостанции Эммаус мужчина уехал электричкой в восемнадцать сорок пять — записано в книге кассы. По времени совпадает.
В среду вечером Лопатин с Кимом доложили дело начальнику УВД Калинина полковнику Жидкову. Жидков санкционировал арест Чередова и обыск его дома.
Шестнадцатого октября в семь утра группа из двух оперативников, Лопатина, Кима и понятых пришли к дому Чередова на улице Михайловской 12. Чередов был дома, спал. Открыл дверь.
— Аркадий Семёнович, — сказал Лопатин, — у нас постановление на ваш арест. И санкция на обыск.
— На каком основании?
— Подозрение в умышленном убийстве Юрия Берестова.
— Я ничего не знаю.
— Пройдёмте.
Чередова доставили в Калининское УВД. Дом обыскали. Сразу нашлось:
— на столе в кабинете Чередова, в ящике с документами, лежала расписка от Юрия Берестова на 4500 рублей от двенадцатого августа 1980 года, написанная и подписанная Юрой;
— в гараже Чередова, под верстаком, в коробке с изоляционной плёнкой, лежал самодельный обрез из охотничьего ружья ИЖ-58 шестнадцатого калибра, ствол укорочен до 35 сантиметров; ружьё в собственности Чередова не зарегистрировано (но Чередов имел охотничий билет, и у него было разрешение на охотничье ружьё);
— на кухне на куртке Чередова, висевшей на крючке у входа, на правом рукаве — следы пороховой копоти, плохо отстиранные;
— в машине Чередова (вторая его машина, «Москвич-407», 1965 года, в гараже) ничего не нашли;
— на полке в гараже — банка пороха «Сокол» производства Казани 1979 года, несколько готовых патронов с дробью шестнадцатого калибра.
Всё было изъято. Опечатано. На допросе Чередов отрицал всё.
— Аркадий Семёнович, — сказал Лопатин, — обрез у вас в гараже под верстаком.
— Не моё. Подбросили.
— Кто подбросил?
— Не знаю.
— Расписка Берестова на 4500 рублей.
— Это давно. Юра должен мне был, потом отдал устно.
— Тогда зачем расписка осталась?
— Не уничтожил.
— Копоть на куртке.
— Я по уткам стрелял в августе.
— В августе? А копоть свежая.
— Не свежая.
— Аркадий Семёнович. Будем доказывать. Готовьтесь к адвокату.
Адвокатом у Чередова был Аркадий Ильич Громов, ленинградский, известный по делам средней тяжести. Громов приехал в Калинин, ознакомился с делом. Линия защиты:
— расписка осталась случайно, долг был погашен;
— обрез подброшен (запрос на повторный обыск с участием независимого свидетеля);
— копоть может быть от охоты;
— водитель «Камаза» Семёнов не уверен в опознании;
— показания Зимнего о «угрозе» — слухи студенческого общежития, не доказательство.
Лопатин ответил по пунктам.
Расписка: экспертиза почерка в Калининском бюро криминалистики подтвердила, что подпись и текст принадлежат Берестову, дата уточнённая по составу чернил — двенадцатое августа 1980 года, никаких признаков «выкупа» долга на расписке нет. Долг не погашен.
Обрез: в баллистической экспертизе Калининского бюро криминалистики установлено, что дробь, извлечённая из тела Берестова, имеет характерные следы канала ствола обреза №А-3812. На стволе обреза — следы пороховой партии «Сокол» 1979 года. На полке в гараже Чередова — банка пороха «Сокол» 1979 года и шесть самодельных патронов с дробью того же калибра. На правом рукаве куртки Чередова — копоть той же партии. Цепь замкнулась.
Опознание: водитель «Камаза» Семёнов на повторном опознании в кабинете Лопатина уверенно опознал Чередова из четырёх предъявленных лиц. Дополнительно — кассир автостанции Эммаус Кротова Валентина Сергеевна также опознала Чередова как мужчину, купившего билет на электричку пятого октября в восемнадцать сорок пять.
Угроза: Александр Зимний дал письменные показания в РОВД, повторённые в суде; коллега Зимнего по аспирантской группе Лариса Орлова подтвердила частично («Юра возвращался от Чередова в политех вечером в начале октября, был очень расстроен»).
Журнал поста «Тверь-Север» и «Эммаус-1»: записи об одном проходе красной «Жигули» с двумя людьми в направлении Москвы пятого октября утром и об отсутствии записи в обратном направлении. Логически это значит — по этим постам машина обратно в Калинин не прошла.
На третьем допросе Чередов сказал:
— Я хочу заявить. Я был с Берестовым пятого октября до Москвы и обратно. В Москве мы взяли документы из «Южного порта» и поехали обратно. На повороте у Эммауса Юра остановился по нужде. Вышел. Я остался в машине. Через две минуты услышал выстрел. Выскочил, увидел Юру лежащим у машины, рядом — какие-то два мужика. Я испугался, сел в машину, забрал Юру, тело положил в багажник, машину сбросил в карьер, чтобы не висеть на мне. Это убил кто-то на трассе.
Лопатин записал. Сказал:
— Почему молчали десять дней?
— Испугался.
— Аркадий Семёнович. У вас в гараже обрез. На рукаве копоть. Расписка на четыре с половиной тысячи. Свидетели по угрозе. Машина не возвращалась в Калинин.
— Я не убивал.
— Будем доказывать в суде.
Калининский областной суд вёл процесс в декабре 1980 года. Свидетели: Семёнов, Кротова Валентина Сергеевна, Зимний, Орлова, Тарасов профессор, Тамара Берестова (вдова), эксперты-криминалисты.
Тамара Берестова — двадцати трёх лет, лаборант кафедры «Двигатели внутреннего сгорания» политеха, замужем за Юрой два месяца, без детей пока — выступала на суде в чёрном платье, держала спину. Сказала коротко: «Юра был хороший. Юра не разбирался в людях, не понимал, что Чередов — не партнёр, а ростовщик. Юра должен был в августе мне сказать, я бы заняла деньги у мамы. Он не сказал. Но Юра не заслужил пули».
Чередов в зале слушал. Перед приговором адвокат Громов сделал последнее слово: «Прошу суд учесть, что мой подзащитник имеет двух детей-подростков и мать-инвалида первой группы, что он впервые в подобной ситуации, и что улики против него — косвенные».
Приговор: восемь лет лишения свободы общего режима с конфискацией имущества и поражением в правах на пять лет. Статья 102 (умышленное убийство в связи с корыстным мотивом) и статья 218 (хранение огнестрельного оружия). Кассационная жалоба защиты в Верховный суд РСФСР была отклонена в феврале 1981 года.
Тамара Берестова осталась в Калинине, в общежитии политеха перевели её на лучшую комнату — секционка на двух человек, она там жила одна. Кафедра «Двигатели внутреннего сгорания» взяла её лаборантом на полставки, профессор Тарасов помог. В мае 1981 года Тамара родила дочь Машу — Юрину дочь, которая родилась через семь месяцев после смерти отца. Машу растила Тамара одна — её родители помогали из Бежецка. В восемьдесят пятом Тамара поступила в политех заочно, на кафедру «Двигатели внутреннего сгорания», как у мужа; закончила в девяносто первом, защитила диплом по вибрационным характеристикам поршневых двигателей. Работала на кафедре до 2010 года, потом вышла на пенсию.
Маша Берестова (фамилия осталась отцовская, Тамара так захотела — «он будет жить через неё») в 2003 году поступила в МГТУ имени Баумана на машиностроительный факультет. В 2008 закончила. Работала в КБ автопрома в Москве до две тысячи пятнадцатого года, потом перешла в международную компанию по проектированию двигателей. Маша своего отца не видела никогда, но в её квартире в Москве на стене висит его фотография — Юра в общежитии политеха, в синем свитере, с улыбкой студента, который только-только сдал зачёт.
Юрий Аркадьевич Лопатин в январе 1981 года, после процесса по делу «Красные жигули», получил направление от начальника Калининского УВД полковника Жидкова на курсы повышения квалификации при Высшей школе МВД СССР в Москве. Уехал учиться. На вокзале Калинина его провожал Александр Игнатьевич Ким. Они стояли на перроне минут пять, ждали посадки. Был мороз, минус четырнадцать. Лопатин курил, Ким — не курил никогда. Пар от их дыхания смешивался.
— Юр, — сказал Ким, — ты в Москве не задерживайся. У нас тут восемьдесят первый, столько работы.
— Я после курсов вернусь, Саш. Полтора года.
— Полтора — это много.
— Не много.
— Жидкова не пожалеешь?
— Жидков мне всё подписал, я ему благодарен.
— Ну, давай.
Они обнялись по-русски, не как корейцы — Ким знал, что в Калинине надо обниматься так, как в Калинине, и он так и обнимался, без оговорок. Лопатин сел в вагон, помахал в окно. Поезд тронулся.
Ким остался на перроне, дождался, пока хвост состава ушёл за стрелку. Потом пошёл к выходу. На улице снег падал крупными хлопьями. Ким поднял воротник пальто и пошёл к своему «Москвичу» на стоянку.
В этот же день в Калинине на улице Желябова, в общежитии политеха, в комнате Тамары Берестовой, после похорон Юры, Тамара сидела одна у окна, держала руку на животе — Маша внутри толкнулась в первый раз. Тамара заплакала. Это были слёзы такого качества, после которых жизнь начинается снова. Не сразу — но начинается.
На фабрике детского трикотажа в Калинине, после ареста Чередова, его место технолога перешло к молодому инженеру Сергею Пархоменко. Пархоменко работал на этом месте до девяносто пятого, когда фабрика разорилась. После этого Пархоменко открыл небольшой кооператив по детским колготкам, и кооператив этот в Калинине до две тысячи десятого года был известен как «Пархоменко-чулки».
Аркадий Семёнович Чередов отбыл свой срок полностью — восемь лет в ИК-1 под Кашином. Освобождение пришлось на октябрь восемьдесят восьмого года. Это совпадение он в последнем письме матери назвал «днём расчёта». В Калинин он не возвращался: уехал из Кашина прямо в Череповец, на сборку мебели для горкоопа, и никто из коллег по политеху больше его не видел.
В Эммаусе у старого кирпичного завода, где в карьере шестого октября восьмидесятого года водолазы пожарной части подняли красную «Жигули» с трупом аспиранта Юрия Берестова, через десять лет, при Союзе ещё, карьер ушёл в подведомство рыбхоза «Калининский», его засадили молочной осокой по западному берегу, и в нём вывели карасей серебряных. На повороте к нему стоит указатель «Карьер для рыбной ловли», дорога туда раскисает каждую весну, и калининские рыбаки воюют за лучшее место с эммаусскими — кто раньше встанет.
Александр Игнатьевич Ким перешёл в Калининский ОУР в восемьдесят втором, дослужился до подполковника, в две тысячи десятом вышел на пенсию. Юрий Аркадьевич Лопатин после курсов в Москве вернулся в Калинин в сентябре восемьдесят второго, работал в УВД до две тысячи третьего года, потом тоже на пенсии. Они с Кимом долго после этого встречались в кафе «Бородино» на улице Советской, пили чай (Лопатин — с лимоном, Ким — без), вспоминали дела начала восьмидесятых. Дело «Красных жигулей» обсуждали часто — это было одно из тех дел, которое в обоих стало точкой роста.
— Юр, — сказал Ким однажды в две тысячи пятом году, — ты помнишь, как мы тогда у Эммауса карьер вытаскивали?
— Помню.
— Я тогда на третий день не мог есть, всё думал — почему люди такие. Юра студент, у него ребёнок должен был родиться, он ведь даже не знал. А этот, Чередов, ему было всё равно.
— Саш, людям бывает всё равно. Это, к сожалению, не удивительно.
— Удивительно. Каждый раз — удивительно.
— Тогда хорошо, что нас удивляет.
— Хорошо, что нас удивляет.
Они пили чай.