В Подгорье жили старообрядцы поморского толка. Деревня стояла в семи верстах от Псково-Печерского монастыря, по дороге, которая шла от Печор через хвойный бор и через мостки над ручьём Озерниха к озеру Чёрному. Хозяйств было сорок один. Домов настоящих, обжитых, — тридцать семь. Четыре стояли пустыми; в одном из них, на краю общины, у самого склона к озеру, жила Авдотья Тимофеевна Серёгина, семидесяти восьми лет, староверка с детства, полвека замужняя, восемь лет вдовая, бездетная. Изба у неё была старая, рубленая дедом её мужа в восьмидесятых годах прошлого века, на восемь сторон, с тёплым полом и крестовыми наличниками; вокруг — сад в семь яблонь, грядки, погреб, хлев, сберкнижка в районной сберкассе на семь тысяч двести рублей, оставшихся от мужниной пенсии и страховых выплат.
В Подгорье у Авдотьи была подруга — Аграфена Маркелова, шестидесяти девяти лет, староверка, через дорогу. У Аграфены муж пятый год лежал парализованный, у неё дочь была замужем в Ленинграде, внуки — туда же. Аграфена встречала Авдотью утрами у колодца — поговорить, обменяться новостями с моленной у деда Андриана. Вечерами обе шли спать рано, как тут принято.
Двадцать первого сентября 1976 года, во вторник, под вечер, Авдотья Тимофеевна пришла в моленную к наставнику Терентию Ильичу. Несла она с собой две тысячи рублей в льняном узелке и листок бумаги — расписку, которую она писала собственной рукой в августе, когда двоюродный племянник Аркадий из Пскова дал ей задаток за избу. Племянник уговаривал её продать ему избу за четыре тысячи пятьсот рублей и переехать к нему, в его кооперативную двухкомнатную в центре Пскова: «Тёть Дусь, тебе одной тут трудно, у нас будет хорошо, я тебе комнату выделю, одна квартира на двоих». Авдотья согласилась в августе, взяла задаток в две тысячи. С тех пор две недели не спала. С августа по сентябрь думала. И в этот вечер пришла в моленную и сказала наставнику:
— Терентий Ильич, я не продам.
— Авдотья Тимофеевна.
— Не продам, Ильич. Я обратно решила. Я тут родилась, тут и помру. Изба общине после меня — пусть.
— А деньги?
— Я Аркадию верну. Прямо сегодня я расписку напишу, что возвращаю задаток. Ты, Ильич, у меня под этим подпишись — что я задаток вернула в общину для Аркадия, а ты ему отдашь, когда приедет.
— Авдотья.
— Ильич, я так решила.
Терентий Ильич — наставник, шестидесяти двух лет, уважаемый в общине, плотник, самоучка-богослов, жёсткий, негромкий — вздохнул и расписался. Авдотья написала две копии записки — одну положила в шкатулку с деньгами, другую забрала себе: «Аркадию: возвращаю задаток, передумала. Тётка Авдотья. 21 сентября 1976 года». Терентий Ильич сделал запись в общинной книге — у него хранилась копия, а утром он собирался отнести её секретарю сельсовета для отметки и печати.
Авдотья ушла домой. Утром двадцать второго сентября она встала в пятом часу, как обычно. Подоила корову — Бурёнку, чёрно-белую, девяти лет. Процедила молоко в крынки. Вышла в сад собрать остатки яблок поздних сортов, антоновку. Около половины шестого утра услышала во дворе шаги. Кто-то открыл калитку. Авдотья поставила корзину с яблоками у крыльца, выпрямилась.
— Аркадий? Ты ли?
Это был Аркадий Тимурович Спиридонов, тридцати четырёх лет, мастер с Псковского завода «Псковмаш», на красном «Москвиче-412» 1974 года, с портфелем чёрного дерматина и в сером плаще. Он стоял у крыльца, в плаще нараспашку, гладко выбритый, в галстуке — невероятная штука для деревенского утра.
— Тёть Дусь, — сказал он, — я к тебе по делу с договором. Спустимся в сени, при свете лампы посмотрим.
— Аркадий, — сказала Авдотья, — я задаток вернула. Я не продаю.
— Тёть Дусь.
— Я в моленной у Терентия Ильича оставила. Он тебе передаст. Я писала — передумала.
Аркадий побледнел. Это была правда — он вчера вечером заехал в Псков, а оттуда наутро рассчитывал «закрыть сделку» по договору, который уже подделал у себя дома: бумага лежала у него в портфеле, с поддельной подписью Авдотьи, скопированной с её прошлогодней открытки на Новый год. Он рассчитывал, что Авдотья по простоте и слабому зрению подмахнёт «вторую» подпись, согласится «оформить как уже оформлено», и через неделю он оформит право собственности.
— Тёть Дусь, — сказал он, — пойдём в сени, посмотрим документы.
— Аркадий, я в моленной оставила.
— Я не верю.
— Я тебе свидетеля приведу.
— Тёть Дусь. Я тебе деньги привёз. Дополнительные. Двести рублей на дорогу. Я тебя в Псков заберу сегодня.
— Не заберёшь, Аркадий.
Они стояли в сенях. Аркадий вынул из портфеля «оформленный договор купли-продажи» — бумагу с фиктивной подписью Авдотьи. Подсунул ей. Авдотья надела очки, взяла бумагу, поднесла к окну сеней — солнце ещё не вышло, сени были полутёмные, но в боковом окне свет был.
— Это не моя рука, — сказала она. — Это подделка, Аркадий. Это поклёп.
Аркадий потерял голову. Он не рассчитывал на её зрение, не рассчитывал на её твёрдость, не рассчитывал, что она вчера вечером успела вернуть деньги. У него был один способ выйти из ситуации — назад в Псков с пустыми руками и с потенциальным заявлением Авдотьи в милицию по факту попытки мошенничества. Это означало уголовное дело за подлог и мошенничество.
Он не думал больше ни секунды. У дровяной полки в сенях стояло Авдотьино топорище — старое, с расщеплённым кончиком, потому что им её муж когда-то весной щепил полено и треснул. Аркадий схватил топорище. Авдотья отступила к двери в избу. Аркадий ударил её — один раз, размашисто, по голове сверху и сбоку. Авдотья упала навзничь, на ступени крыльца снаружи.
Аркадий выронил топорище. Он стоял минуту в сенях, тяжело дыша. Потом решительно вошёл в избу. Нашёл сумочку Авдотьи на её столе — забрал из неё расписку, которую она вчера вечером взяла обратно у Терентия Ильича копией для собственного хранения, — копия лежала в сумке. Положил на стол свой «договор», подписанный фальшивой подписью Авдотьи. Вышел, закрыл калитку. Прошёл двести метров до своей машины у поворота на Подгорье. Сел. Уехал.
В половине седьмого утра двадцать второго сентября Аграфена Маркелова, поставив самовар, пошла к Авдотье — занять три яйца, потому что свои у неё кончились, а в магазин до восьми не было. Когда она подошла к калитке, увидела открытую калитку (Авдотья всегда закрывала калитку на заднюю задвижку), и зашла во двор. На крыльце лежала Авдотья. Лицом вверх. Руки раскинуты. На лбу — рана.
Аграфена бросилась к крыльцу. Перекрестилась двуперстием — как принято у староверов. Пощупала пульс на шее. Пульса не было. Она встала и побежала по деревне к моленной, к Терентию Ильичу. По дороге увидела соседа Тихона — староверца, двадцати восьми лет, тракториста, который шёл с ведром молока с фермы.
— Тихон, бегом за участковым, в Печоры. Авдотью убили.
— Груня? Груня, ты что говоришь?
— Бегом, Тихон.
Тихон побежал к колхозному гаражу, завёл «Беларусь», понёсся в Печоры.
Аграфена вернулась к Авдотье, села на крыльцо рядом, взяла её руку в свою — а рука у Авдотьи была ещё тёплая, как бывает у староверческих старух в утренний час, когда они уже подоили корову, процедили молоко в крынки и встали в саду у яблонь, потому что в сад выходить надо засветло, чтобы птицу-снегиря не вспугнуть, — и начала читать вполголоса, как читают в Подгорье псалом «Помилуй мя, Боже» по нашему уставу: с поясным поклоном на каждом девятом стихе, с лестовкой в правой руке и с двумя коленопреклонениями в середине. В половине восьмого пришёл Терентий Ильич — пришёл не торопясь, как ходят наставники, потому что наставнику бежать не пристало даже к беде, потому что беда сама ждёт, а суетливый шаг общине неполезен, — осмотрел тело, помолился, сказал: «Груня, иди домой к себе, я останусь». Груня ушла. Терентий Ильич остался у тела до приезда участкового.
Участкового милиционера 2-го отделения Печорского РОВД лейтенанта Михаила Юзеева в Подгорье знали. Он приехал в Печоры в семьдесят первом году из Великих Лук, был в Подгорье через раз — приезжал по бытовым делам, по продаже самогона, по конфликтам молодых пастухов с пастухами с соседнего хутора Бельево. Юзеев был не местный, не староверец, но к старообрядцам относился с уважением, никогда не лез внутрь общины с расспросами. Ему было двадцать семь, неженат, жил в съёмной комнате у бабки Татьяны на улице Псковской в Печорах, приезжал в Подгорье на колхозной мотоцикле «Иж-Юпитер». В этот день он приехал на «УАЗе» Печорского РОВД — потому что Тихон сказал «убийство», и в РОВД сразу выделили оперативную группу.
С Юзеевым приехали оперативник РОВД Чёрный и судмедэксперт из Печорской больницы Куликова. Юзеев осмотрел место. Он не торопился. Тело лежало на крыльце, рана на лбу была одна — пробитая височно-теменная кость, размер вмятины около пяти сантиметров на четыре. На полу сеней — следы крови жертвы. У дровяной полки — топорище с тёмным пятном на расщеплённом кончике. На столе в избе — лист бумаги, машинописный договор с подписью «Авдотья Серёгина», датой 18 сентября 1976 года, печатью псковского нотариуса (поддельная).
Юзеев прочёл «договор». Потом подошёл к Терентию Ильичу.
— Ильич, — сказал он. — В деревне говорят, она избу не продавала.
— Не продавала, — сказал Терентий Ильич. — Она вчера вечером пришла ко мне, отдала задаток обратно, попросила вернуть Аркадию. Расписку я в общинной книге записал, а утром собирался нести в сельсовет под печать. Если хотите — поедем в моленную, я вам всё покажу.
— Поедем.
В моленной Юзеев увидел шкатулку с двумя тысячами и записку «возвращаю задаток, передумала». Запись в книге сельсовета — двадцать первое сентября 1976 года, подписи Авдотьи и Терентия Ильича, печать. Юзеев записал номер записи, попросил у Терентия Ильича копию для дела.
— Кто племянник? — спросил Юзеев.
— Аркадий Спиридонов. В Пскове. На «Псковмаше» работает.
— Машина какая?
— Красный «Москвич». Я его видел два раза — один раз в августе, когда он привозил задаток, второй — в сентябре, дней десять назад, когда приезжал «дорезать договор».
— Аграфена, — сказал Юзеев, выйдя на улицу. — Утром вы ничего не видели?
— Видела, — сказала Аграфена. — В шесть утра, ещё в поле тумана не было — стояла у окна, чай заваривала. От калитки Авдотьи отъехал красный «Москвич». Мужчина в сером плаще, с портфелем, лет тридцати-сорока. Сел за руль и уехал по дороге на Печоры.
— Точно «Москвич»?
— Я машину знаю с детства. У моего двоюродного был «Москвич» в шестьдесят четвёртом. Это «412-й», красный, ярко-красный.
— Точно ярко-красный?
— Точно.
— Аграфена Игнатьевна, спасибо. Это очень много.
Юзеев и Чёрный составили протокол осмотра, забрали топорище, «договор» с поддельной подписью, образцы крови с пола сеней, образцы тёплой сажи из печи (она топилась сегодня — кочергу Юзеев нашёл рядом с печью; печь Авдотья растопила в пять утра, как обычно). Тело отвезли в Печорскую больницу для вскрытия. Юзеев уехал в Печоры писать рапорт.
В обед Юзеев был в Псковском областном УГРО. Через РУМ — районную милицейскую картотеку — за час нашёл данные на Аркадия Тимуровича Спиридонова, тридцати четырёх лет, мастера завода «Псковмаш», с двухкомнатной кооперативной квартирой на улице Шоссейная, с красным «Москвичом-412» 1974 года выпуска номер «ПС 09-82 ПС». Спиридонов проходил по картотеке как «двоюродный племянник Серёгиной А. Т., ранее не судимый».
Юзеев поехал на «Псковмаш». Спиридонов был на работе, в цехе. Юзеев вызвал его в проходную.
— Аркадий Тимурович, — сказал Юзеев. — Сегодня в шесть утра ваш «Москвич» отъезжал от калитки вашей тётки в Подгорье. Тётка убита. Вам что-нибудь известно?
Спиридонов побледнел, восстановился.
— Лейтенант, — сказал он, — это какая-то ошибка. Я сегодня всё утро в цехе. У меня смена с восьми.
— А до восьми?
— Спал.
— А «Москвич» где?
— В гараже.
— Можем посмотреть?
Спиридонов забрал ключи, поехали в гараж. «Москвич» стоял в гараже. Двигатель — ещё чуть тёплый. Юзеев потрогал. Тёплый.
— Аркадий Тимурович, машина у вас не остыла. Вы её сегодня утром использовали.
— Лейтенант, я её вчера вечером использовал. Двигатель долго остывает.
— Двенадцать часов он не держит тепла. Пройдёмте в РОВД.
В Печорском РОВД на Спиридонова составили протокол задержания на трое суток. Юзеев получил санкцию у следователя районной прокуратуры на обыск кооперативной квартиры на улице Шоссейная. В субботу утром, двадцать пятого сентября, Юзеев с двумя оперативниками из Псковского УВД и понятыми из соседей провели обыск.
В шкафу в коридоре лежал портфель чёрного дерматина. В портфеле была пачка чистых бланков купли-продажи; копии паспорта Авдотьи Тимофеевны Серёгиной с переснятой и переклеенной фотографией; шариковая ручка; и ещё один готовый «договор», заполненный другой рукой — на двоюродную тётку Спиридонова из Гдова, пожилую вдову, с похожим сюжетом. То есть Аркадий планировал не одну операцию, а серию.
Кроме того, в гараже на полке у верстака лежали обрывки промокательной бумаги со следами шариковой пасты, по которым эксперт Псковского криминалистического бюро смог восстановить характерный наклон букв и нажим — шкала почерка совпала с почерком Аркадия. Это была улика по подделке подписи Авдотьи.
Топорище с расщеплённым кончиком — на нём Юзеев экспертизой Псковского УВД нашёл частичный отпечаток правого указательного пальца Аркадия. Версия защиты: «отпечаток мог попасть месяц назад, когда я заходил в гости» — отбивался тем, что отпечаток находился на участке топорища, где была свежая кровь и волосы жертвы.
Журнал ГАИ на посту трассы Псков — Печоры: красный «Москвич-412» «ПС 09-82 ПС» прошёл пост в 5:35 утра двадцать второго сентября в направлении Печор; в 6:50 — обратно. Зафиксировано инспектором Сёминым, расписался лично. Выезд из Пскова в Печоры до шести утра — а заявленное Спиридоновым «весь вечер вчера и до восьми сегодня — спал» — рассыпалось.
Свидетельство Аграфены — красный «Москвич», мужчина в сером плаще, портфель.
Свидетельство Терентия Ильича — Авдотья двадцать первого вечером передумала продавать, две тысячи задатка вернула в общину.
Экспертиза почерка в «договоре» от 18 сентября 1976 года — подделана.
Аркадия Спиридонова ознакомили с собранными доказательствами. Он молчал. Потребовал адвоката из Ленинграда. Адвокат у него был молодой, амбициозный, бил по экспертизам, требовал «независимой оценки почерка» — но независимая в Ленинграде дала такое же заключение.
Печорский районный суд вёл процесс с конца ноября до середины декабря 1976 года. Свидетели — Аграфена Маркелова, Терентий Ильич, инспектор ГАИ Сёмин, эксперт-криминалист Псковского УВД, понятые из соседей по гаражу. Аркадий не признал ни одного эпизода. Прокурор требовал десять лет; защита настаивала на «случайной встрече, после которой тётка скончалась от несчастного случая».
Приговор: восемь лет лишения свободы общего режима с конфискацией имущества и поражением в правах на пять лет. Статья 103 (умышленное убийство без отягчающих) в совокупности со статьёй 175 (подделка документов). Окончательный срок — восемь лет.
Изба Авдотьи Тимофеевны перешла общине по её письменному завещанию, составленному в моленной при двух свидетелях (Терентий Ильич и Тихон-тракторист) и оформленному через нотариуса. Сберкнижка Авдотьи — на семь тысяч двести рублей — пошла в общину на ремонт моленной. В избе Авдотьи зимой 1977 года община устроила тайные воскресные чтения для детей староверов. Учительницей на этих чтениях стала Парасковья Терентьевна, дочь наставника Терентия Ильича, двадцать четыре года, закончившая педучилище в Ленинградской области, вернувшаяся в общину после училища.
Юзеев в декабре 1976 получил от начальника Печорского РОВД направление на курсы повышения квалификации при Высшей школе МВД в Ленинграде. Уехал в начале января 1977 года.
В ночь перед отъездом Юзеев сидел на крыльце своей съёмной комнаты у бабки Татьяны на улице Псковской. Над Печорами падал первый густой снег — крупными хлопьями, ровно. Юзеев пил чай с малиновым вареньем. На колене у него лежал блокнот, в котором он завершал записи по делу Серёгиной. Бабка Татьяна вышла на крыльцо с одеялом.
— Михаил, замёрзнешь.
— Не замёрзну, бабушка.
— Уезжаешь завтра?
— Завтра.
— Жалко, Михаил. Хороший участковый был.
— Я приеду, бабушка. На каникулах.
— Приедешь, приедешь. К нам не вернёшься, в Ленинград затянет.
— Нет, бабушка. Я вернусь.
И он вернулся — через два года, уже с дипломом и в звании старшего лейтенанта, в Псковский УВД, в отдел расследований. В Подгорье, на воскресные чтения в избе Авдотьи Тимофеевны, иногда заезжал — привозил детям тетради, карандаши и учебники. Парасковья Терентьевна встречала его на крыльце, наливала чаю с малиной. О деле они никогда не говорили. Они говорили о Чёрном озере, о саде в семь яблонь, который теперь рос при школе, о том, как зимуют пчёлы в общинном пчелятнике у деда Андриана.
Аркадий Тимурович Спиридонов отбыл шесть лет, был освобождён условно-досрочно в восемьдесят четвёртом. В Псков не вернулся; работал слесарем в Великих Луках, по слухам, потом уехал в Сибирь.
В Подгорье на месте, где у Авдотьи был сад в семь яблонь, через семь лет поднялся молодой березняк. У берёз, на крыльце старой избы, теперь играли дети.
Терентий Ильич умер в восемьдесят восьмом году, на семьдесят четвёртом году жизни. Последним его делом было — выписать в книге моленной фразу: «За Авдотью Тимофеевну, рабу Божию, во упокоение души. Вечная память». Подпись и дата.
Книгу принял новый наставник, молодой ещё дед Никодим. Он же и нынче в моленной читает по староверческому уставу, а в саду при школе осенью семь яблонь дают такую антоновку, какую только и пишут в районной газете каждый сентябрь — крупная, с прозрачным боком, в три ладони на одну.