В Романовскую станицу из Цимлянска ехать через плотину Цимлянской ГЭС, потом по правому берегу Дона, потом через виноградники винсовхоза «Цимлянские виноградники», потом полевой дорогой ещё семь километров. Зимой эта дорога раскисала, летом — стояла в пыли. В июле шестьдесят шестого пыль над дорогой висела до самой плотины, и над ней дрожало небо.
Председателя сельсовета Степана Кузьмича Долгова нашли утром тринадцатого июля, в среду, в его кабинете. Сторож сельсовета Тимофей Капралов открыл здание в семь утра, обошёл кабинеты, на двери председателя постучал, не получил ответа, попробовал замок — закрыто. Тимофей сел курить на крыльцо. Через час, когда пришла секретарша Клавдия Нестеровна с папкой, Тимофей сказал: «Дверь у Кузьмича закрыта, не отзывается». Клавдия Нестеровна постучала, потом обошла здание со двора, посмотрела в окно председательского кабинета через щель в шторе — на полу под столом она увидела ноги в кирзовых сапогах. Сапоги были Степана Кузьмича. Кричать она не стала — повернулась, пошла обратно, попросила Тимофея бежать к старшему конюху сельсовета Семёну Ефремовичу Шкарбану. Тимофей побежал.
Шкарбан жил через две улицы. Шкарбан Семён Ефремович, шестидесяти лет, фронтовик-артиллерист, инвалид по правой руке после ранения под Варшавой в сорок четвёртом, с тех пор работал левой. В Романовской станице Шкарбан был заместителем председателя сельсовета по хозяйственной части. Он и Степан Долгов были фронтовыми товарищами — в одной артиллерийской части на 1-м Белорусском в сорок четвёртом и сорок пятом. Двенадцать лет дружили в станице, после того как Долгов в пятьдесят четвёртом переехал из Цимлянска. Шкарбан был тот человек, кому Степан Кузьмич рассказывал всё.
Шкарбан пришёл в сельсовет, открыл дверь председательского кабинета своими ключами. Внутри Степан Кузьмич лежал лицом вниз на полу, между столом и шкафом с документами; стол был залит кровью, в спине у Долгова — два чёрных пятна, картечь. На полу, под столом, валялась пробковая прокладка-пыж от патрона. Рядом с телом — ничего. Орудия преступления нет. Дверь была закрыта изнутри на щеколду, которой пользовались редко; в щели у косяка торчал обрывок тонкой рыболовной лески, будто щеколду дёрнули снаружи и оборвали. Через заднюю калитку сельсовета, по словам Тимофея, никто ночью не выходил — Тимофей дежурил с одиннадцати до двух, потом пошёл смотреть лошадей в конюшне. Между двумя и тремя часами здание сельсовета было без сторожа.
В Цимлянский РОВД из станицы дозвонились через двадцать минут. Через два часа на «Газ-69» приехал оперативник Михаил Петрович Ерёмин, тридцати девяти лет, в РОВД одиннадцатый год, сухой, темноволосый, в фуражке (он её не снимал в станице — давала статус), с районным фельдшером и фотографом. С Ерёминым приехала и районная прокуратура — следователь по особо важным делам Зорин.
В кабинете Долгова всё было осмотрено, сфотографировано, упаковано. Стол убитого был завален бумагами — обычные сельсоветские бумаги: договоры с винсовхозом, акты сверки, отчётности. Ничего особенного на столе не было. На полу под столом — кроме пробкового пыжа — ничего.
Шкарбан подошёл к Ерёмину.
— Михаил Петрович, — сказал он, — у Степана Кузьмича вчера была чистая стопка бумаг на столе. Я видел вечером в шесть, когда заходил к нему по поводу выходных нарядов. Сегодня этих бумаг нет.
— Каких бумаг?
— Черновик отчёта. Он его писал по реорганизации винсовхоза. Готовился к большому собранию пятнадцатого июля.
— Реорганизация — это что?
— Винсовхоз «Цимлянские виноградники» хотят разделить на две части — часть земель и хозяйства отдают рыболовецкой артели «Дон» Касьяна Дробыша. Степан Кузьмич против был. Он узнал, что в плане реорганизации заложены приписки выработки артели — двадцать с лишним тонн рыбы в год — за счёт которых артель получает преимущественное право расширения. Степан собирался выступить против на собрании.
— Кто такой Дробыш?
— Касьян Касьянович Дробыш, председатель рыболовецкой артели «Дон». Местный. Восьмой год руководит. У него и в районе связи, и в области.
— Он в станице сейчас?
— Сейчас в станице. Жил он на третьей улице, у винохранилища.
Ерёмин кивнул. Не поспешил. Он понимал — за один день в станице с такими связями Дробыш всё успеет замести. Но и дёргаться нельзя — нужно сначала собрать улики.
— Семён Ефремович, — сказал Ерёмин. — Кто из охотников в станице имеет дробовик?
— Восемь человек. Я завтра тебе список дам. У Дробыша — дробовик 12-го калибра, тульский, ТОЗ-БМ.
— Двенадцатый. Картечь у него где?
— У всех охотников картечь дома, в шкафах. У Дробыша — на полке у конюшни.
— А обрезы?
— Обрезов у нас в станице официально нет. Неофициально — может быть.
— Понятно.
В этот же день фельдшер Цимлянского РОВД и районный судмедэксперт извлекли из тела Долгова восемь дробинок. Картечные заряды в патронах 12-го калибра, заводская, марки «БЗ» 1962 года выпуска, тульского патронного завода. Расстояние выстрела — около полутора метров (плотный куст картечи). Стреляли через стол, с близкой дистанции. В качестве пыжа — пробковая прокладка, найденная под столом.
Ночью Ерёмин сидел в РОВД в Цимлянске, пил чай, перечитывал журнал учёта. Утром следующего дня, четырнадцатого июля, он начал обход охотников станицы. Восемь дворов. На седьмом — Дробыш — Ерёмин задержался. Дробыш встретил у калитки, в рубахе с засученными рукавами, гладко выбритый, с папиросой во рту, сорокалетие плюс десять, плотный, серолицый.
— Михаил Петрович. С чем?
— С обходом охотников.
— Я вчера про Степана узнал. Беда.
— Беда. Дробовик ваш покажете?
— Покажу. На полке у конюшни.
Ерёмин с понятым из соседей осмотрел дробовик. ТОЗ-БМ, 12-й калибр, не чищен последние два дня. На стволе — следы пороховой копоти, которые могут быть «свежими» или «вчерашними». В патронташе — двенадцать патронов с картечью, заводская, тульская «БЗ» 1962 года.
— Касьян Касьянович, — сказал Ерёмин, — где вы были тринадцатого июля в районе двадцати одного часа?
— В правлении артели «Дон», работал.
— До какого часа?
— До двадцати двух.
— А потом?
— Дома, с Аграфеной.
— Аграфена — жена ваша?
— Жена.
— Можно её спросить?
— Спрашивайте.
Ерёмин и понятой прошли в дом, нашли Аграфену Феодосьевну Дробыш, сорока трёх, в платке, на кухне. Спросили: муж в какое время вернулся вечером тринадцатого?
— В двадцать два часа.
— Точно в двадцать два?
— Точно в двадцать два.
— Спасибо.
Ерёмин ушёл. Дома же он, в Цимлянске, проверил журнал правления артели «Дон». Артельное правление по графику работало до двадцати часов; сторож артели в журнале отметил, что закрыл здание в двадцать ноль ноль и Дробыш ушёл с ним вместе. То есть алиби «работал до двадцати двух» — ложь.
Дальше было поминальное собрание. Поминки Степана Кузьмича Долгова прошли в станичном клубе пятнадцатого июля, в пятницу вечером. Народу собралось больше ста человек — станица любила Степана. На столах — пельмени, винегрет, отварная рыба, хлеб, кубанская колбаса, цимлянское вино (только в стаканах, без бутылок — поминки). Шкарбан и Ерёмин сидели за дальним столом, в углу, наблюдали.
В середине поминок встал Касьян Дробыш. Поднял стакан.
— За Степана Лукича. Светлая память хорошему человеку.
Шкарбан переглянулся с Ерёминым. Степан Кузьмич — Кузьмич, не Лукич. Это была ошибка. Не «оговорка» — ошибка человека, который не очень внимателен к мёртвому.
После Дробыша встал ещё один — старый казак Антипенко, односумец Шкарбана.
— Касьян, — сказал он негромко, но в тишине это было слышно, — ты сегодня перебрал.
Дробыш сел. Лицо у него было красное.
После поминок Шкарбан и Ерёмин вышли на крыльцо клуба, закурили — Ерёмин «Беломор», Шкарбан папиросы фабрики «Дукат». Посмотрели в чёрное июльское небо над Доном.
— Кузьмич, — сказал Шкарбан, — он его ошибся в отчестве. Это первое. Он плакал слишком — это второе.
— Третье, — сказал Ерёмин, — у него вчера в полпервого ночи жена слышала стук на пороге. Я с её соседкой говорил.
— Какой соседкой?
— Параска Корниева, через два дома. Параска хорошо знала Аграфену, и Параска видела, как Касьян возвращался домой не в двадцать два, а в полпервого ночи. У него руки дрожали и пах порохом.
— Параска тебе рассказала?
— Сегодня утром, когда я обход делал. Параска в это время как раз сено разбирала на сеновале, она через щель в крыше видит и слышит.
— Параска чёрта услышит.
— Параска услышит.
— То есть алиби рассыпается.
— Алиби рассыпается. Но мне нужны улики. Я завтра жду экспертизу пыжа и копоти.
В понедельник восемнадцатого июля Тамара Михайловна Долгова — вдова Степана, сорока трёх лет, медсестра районной больницы — пришла в Цимлянский РОВД к Ерёмину. В руках у неё была шкатулка. Она положила шкатулку на стол.
— Михаил Петрович, — сказала она, — это от Степана. Он мне в воскресенье вечером сказал — «Если со мной что случится, посмотри в шкатулке». Я в воскресенье посмотрела, он ничего особенного там не держал, кроме каких-то документов. Я вчера ночью открыла снова, посмотрела внимательно. Под подкладкой шкатулки — отпечатанная третья копия его отчёта. Он копию мне через копирку под угольную бумагу делал тайно. Степан умел печатать на машинке двумя пальцами, медленно, но печатал.
Ерёмин открыл шкатулку. Поднял подкладку. Под ней — четырнадцать листов отчёта, отпечатанных с чёткой второй копии. На листах — расчёты по приписке выработки артели «Дон» за 1965 год: расхождение фактического улова и заявленного, двадцать две тонны триста килограммов, спекулянтские цены, схемы сбыта в Ростове и Сальске, фамилии скупщиков, расчёты дохода Дробыша и его соучастников за два года — около сорока семи тысяч рублей.
— Тамара Михайловна, — сказал Ерёмин, — это Степана. Это убийство мотивировано. Дробыш убрал Степана за этот отчёт.
— Михаил Петрович.
— Я понимаю.
— Я хочу, чтобы Касьян сел.
— Он сядет. Я обещаю.
В тот же день Ерёмин получил санкцию на обыск у Дробыша. В понедельник вечером с двумя оперативниками и понятыми прошёл по всему хозяйству Дробыша — дом, конюшня, винохранилище, сарай. В сарае, в куче ватников на крюке, под рукавом старой рабочей фуфайки нашли вытертую но не до конца отстиранную пороховую копоть. Это было микро-, в Цимлянске не разглядеть, но в Ростовском бюро криминалистики дали — да, копоть, и копоть та же, что в патронах из дома Дробыша.
Третья улика — обрез. Ерёмин по обращению вызвал водолазов Цимлянского пожарного отряда. Они в течение трёх дней с двадцатого по двадцать второе июля прочёсывали полосу у пристани в ста метрах в обе стороны от дальнего пирса. На третий день, двадцать второго июля, на трёх метрах глубины, под слоем ила, в клеёнчатом мешке нашли укороченный обрез из ИЖ-58, ствол 32 сантиметра. На обрезе — следы пороховой партии, совпадающей по микро-составу с пробкой-пыжом из сельсовета. На клеёнчатом мешке — нитки от старой майки Дробыша; экспертиза дала совпадение по ткани и синей заплате на плече.
Ерёмин пригласил Дробыша в Цимлянский РОВД на третий допрос двадцать четвёртого июля.
— Касьян Касьянович, — сказал Ерёмин, выложив на стол отчёт Долгова, фотографию обреза и заключение экспертизы копоти. — У меня к вам ряд вопросов.
— Я готов.
— Где вы были тринадцатого июля в районе двадцати одного часа?
— В правлении артели.
— В правлении артели в это время никого не было. Сторож закрыл здание в двадцать ноль ноль.
— Я помню по-другому.
— Вы дома были не в двадцать два, а в полпервого ночи. Параска Корниева через два дома видела.
— Параска путает.
— Параска не путает. Кроме того, у вас в сарае, в ватнике, нашли пороховую копоть — экспертиза дала, что она той же партии, что в патронах из вашего дома и пыжа в кабинете Долгова.
— Не моё.
— На дне Цимлянского водохранилища у пристани мы подняли обрез. На нём — следы той же пороховой партии. На мешке — нитки от вашей майки.
Дробыш молчал. Потом сказал:
— Адвоката.
— Хорошо. Адвоката.
Адвокатом у Дробыша был Виктор Семёнович Куманин, ростовский, известный в области по делам хищения. Куманин приехал из Ростова, осмотрел дело, составил линию защиты: «копоть могла попасть в результате обычной охоты», «Параска путает», «обрез мог быть подброшен», «алиби — путаница». Бил по экспертизам. Но экспертизы Ростовского бюро криминалистики были однозначны.
В сентябре 1966 года в Цимлянском городском суде шёл процесс. Свидетели: Шкарбан, Тамара Долгова, Параска Корниева, сторож сельсовета Тимофей, Аграфена Дробыш (была вызвана, не отказалась — на очной ставке она поправила свои показания: муж пришёл «в полпервого, а не в двадцать два», и от неё руки дрожали, и пахло порохом). Прокурор — Карасёв. Председательствующий — судья Кучеров.
Дробыш приговорён к десяти годам лишения свободы общего режима с конфискацией имущества, поражением в правах на пять лет. Статья 102 УК РСФСР, пункт «б» (умышленное убийство в связи со служебной деятельностью жертвы) и статья 92 (приписки в крупном размере с причинением ущерба государству). Артель «Дон» расформирована и присоединена к рыболовецкой артели «Дон-2» соседней станицы Богоявленской с пересмотром бухгалтерии.
План реорганизации винсовхоза «Цимлянские виноградники» был скорректирован в пользу станицы Романовской по черновику отчёта Долгова. На собрании пятнадцатого августа 1966 года, через месяц после смерти председателя, новый врио председателя сельсовета — Семён Ефремович Шкарбан, уже шестидесяти лет, инвалид по правой руке, — зачитал черновик. Зал слушал стоя. Это было первое заседание после похорон, на которое пришли все.
В октябре 1966 года Тамара Долгова вышла работать старшей медсестрой в Романовскую больницу. Её сын Иван Степанович Долгов, пятнадцать лет к этому моменту, начал восьмой класс. Иван был похож на отца — спокойный, неторопливый, внимательный к словам. Шкарбан забрал его на лето шестьдесят седьмого к себе на охоту. На охоту, разумеется, без оружия — Иван был ещё маленький, — но рыбачить и сидеть у костра. В семьдесят втором Иван закончил школу и поступил в Ростовский сельскохозяйственный институт. В семьдесят восьмом — закончил, вернулся в Романовскую агрономом винсовхоза.
Шкарбан в семьдесят первом году, по достижении шестидесяти пяти, вышел на пенсию. Дома у него была одна комната с фотографией боевой части на 1-м Белорусском фронте, от 12 февраля 1945 года. На фотографии были тридцать восемь молодых артиллеристов; из них в семидесятом году в живых оставалось семь. Шкарбан держал переписку с этими семью до самой своей смерти в восемьдесят втором году. Похоронен он на Романовском кладбище, в десяти метрах от могилы Степана Кузьмича Долгова.
Тамара Михайловна работала в больнице до восемьдесят шестого, потом ушла на пенсию. Жила с сыном Иваном и его семьёй в Романовской до девяноста пятого, когда умерла в семьдесят два года, тихо, во сне, дома.
На могиле Степана Кузьмича Долгова на Романовском кладбище в шестьдесят седьмом году, ровно через год после смерти, поставили стандартный гранитный памятник с фотографией. Под фотографией — дата и одна строка: «Председатель сельсовета. 1919–1966».
В кабинете председателя Романовского сельсовета, в шкафу с документами, на верхней полке, до восьмидесятых лежал портрет Степана Кузьмича — в пиджаке, в галстуке, лицо строгое, ровное. В восемьдесят восьмом, когда сельсовет переезжал в новое здание, портрет передали в краеведческий музей Цимлянского района.
В Романовской станице в мае восемьдесят пятого, на сорокалетие Победы, на стене клуба установили мемориальную доску с фамилиями погибших на войне станичников и фронтовиков, погибших в мирное время. В этот список по инициативе покойного Шкарбана включили Степана Кузьмича Долгова — председателя сельсовета, фронтовика-артиллериста, убитого при исполнении служебного долга. Долгов был последним в списке.
Станица Романовская перенесла девяностые так, как переносит казачье село перемены: ни перестройка, ни земельная реформа её не сломили. Виноградники «Цимлянских виноградников» уцелели, перешли на новый паевой устав. Иван Степанович Долгов, сын председателя, пятнадцать лет был агрономом, потом, когда колхоз распался в девяносто седьмом, выкупил пай и держал на нём каберне-совиньон и саперави. Когда исполнилось шестьдесят, передал хозяйство младшему племяннику и уехал к дочери в Ростов. Перед отъездом зашёл на кладбище — постоял у могилы отца, у могилы Шкарбана, у новых могил матери и тёти Параски Корниевой. Положил на каждую по букету полевых цветов. Постоял минуту. Сказал: «Ну, что ж».
Сел в машину к зятю и уехал в Ростов.
В Цимлянском водохранилище, у дальнего пирса станицы Романовской, в иле на трёх метрах глубины, под слоем уже нового ила, всё ещё темнеет, наверное, то место, откуда двадцать второго июля шестьдесят шестого года водолазы пожарного отряда подняли клеёнчатый мешок с обрезом. Сам мешок был унесён в дело, потом в архив, потом списан.
Но в станице говорят: «У Цимлянского водохранилища память долгая. Что туда упало — то знает Дон».
Знал и Дон.