Когда в конце сентября в Гудауте и Сухуми отгорает уже горячее лето, и когда длинные кипарисовые тени по вечерам ложатся через парк дома отдыха «Зелёный мыс» от ресторана «Эшера» к корпусу номер три, и когда море становится ровным, как холст под праздничную купальню, тёплое и неуспокоившееся, — отдыхающие, по сложившейся в Министерстве лёгкой промышленности традиции, бронируют свои сентябрьско-октябрьские путёвки с особой жадностью. Бархатный сезон у моря — это не «отпуск», а «подведение итогов года», награда за работу и плата за молчание о том, что в семьях не складывается.
В эту вторую половину сентября 1979 года в «Зелёном мысе» отдыхало двести двадцать человек по путёвкам разных профсоюзов лёгкой промышленности. Среди них были Геннадий Аркадьевич Половцев, сорока одного года, инженер по технике безопасности подмосковной ткацкой фабрики «Красный текстильщик» в Купавне, и его супруга Нина Михайловна, сорока трёх лет, работница той же фабрики, на смежном участке прядильного цеха. У них дома, в Купавне, была дочь Татьяна, девятнадцати лет, студентка первого курса Московского технологического института лёгкой промышленности, которая в это время сдавала первый коллоквиум и оставалась в общежитии на улице Кулакова в Москве.
В корпусе номер три, на третьем этаже, в одиннадцатом номере жил Максим Леонидович НечипорЕнко, тридцати восьми лет, командировочный из московского треста «Глававтопромстрой», прибывший в Сухуми «по обмену опытом» с грузинским трестом «СакпИри». Нечипоренко поселился в санатории по гостевой брони через директора КантАрия. На двери его номера висела табличка «Делегат ВЦСПС» — для солидности — и под ней была приклеена справка о командировке. Нечипоренко был в командировке третий день. У него было полугодовое романтическое знакомство с Ниной Половцевой, и он знал, что Нина приедет в «Зелёный мыс» с мужем. Он знал об этом потому, что Нина выпросила путёвку у профкома фабрики и предупредила его в августе, когда они виделись в Москве на конференции «Кадровая политика в лёгкой промышленности».
Двадцать восьмого сентября, в пятницу, в восемь часов вечера, Геннадий Половцев вышел из корпуса один. Он сказал Нине, что «у меня болит голова от шума ресторана, я пройдусь по мысу». Нина проводила его взглядом и осталась в номере смотреть телевизор — по первой программе шёл художественный фильм «Доброта». Геннадий, закрыв за собой дверь, спустился по парковой дорожке к воротам территории и дальше — за пределы дома отдыха, в направлении ресторана «Эшера», который стоял на трассе в полукилометре от ворот и принадлежал не Минлегпрому, а Грузтрансторгу. Геннадий шёл медленно, потому что предчувствие у него было нехорошее ещё с дневной прогулки, когда он издалека видел свою жену — у бассейна, в бирюзовом купальнике, разговаривающую с незнакомым мужчиной в светло-серых брюках. Нина, увидев Геннадия, отошла; мужчина — нет, остался.
В ресторане «Эшера», который в этот сезон уже принадлежал не самой грузинской торговле, а тому особому типу заведений, в которые ходят мужчины с командировочным удостоверением и женщины «по поручению профсоюза», и в которых на каждом столике стояло по графинчику «Цинандали» и по тарелке с гроздью янтарного винограда, — Геннадий сел за столиком в дальнем углу у окна, выходящего на абхазскую черноморскую ночь, заказал графин и виноград, развернул прихваченный с пляжа номер «Советского спорта» и сделал вид, что читает. В двадцать ноль ноль в ресторан вошли двое: женщина в светлом ситцевом платье, какие тогда шили в Купавне на собственной фабрике, и мужчина в светло-серых брюках, тот самый, которого Геннадий днём видел у бассейна. Они сели за столик у противоположной стены, заказали то же «Цинандали» и тот же виноград, и ни один из них не заметил Геннадия за газетой, потому что газета была развёрнута широко, а пиджак на нём был узкий, и в полутёмном углу с одной лампой над дверью посетители первое получасовое время видят только то, что хотят видеть.
Это была Нина.
Геннадий слушал. В ресторане, маленьком, поздним сентябрём почти пустом, со стенами, обитыми стандартным грузинским тонким орехом восемьдесят какого-то года, и с двумя официантами, которые курили на чёрном крыльце за кухней, — слышимость была такая, что иной раз и шёпот отдавался у потолка. Нина сказала:
— Максим, — сказала она, — я уйду от него. Я в Москве разведусь. Я не могу больше так.
— Нина, — сказал Нечипоренко, — мы поженимся в декабре. У меня жена тоже подаёт. У нас всё будет.
— Ты уверен, что разведётся?
— Я уверен. Я ей сказал в августе.
— Хорошо.
Они выпили коньяк. Поговорили ещё минут двадцать. О дочери Геннадия — Татьяне. О ткацкой фабрике в Купавне. О том, что «Геннадий не должен знать до Москвы». О том, что «в санатории доживём, по-человечески, и в октябре ты приедешь ко мне на квартиру, я её снял у Кутузовского».
Геннадий молча допил «Цинандали», расплатился с официантом, вышел. Стоял на дороге у ресторана пять минут. Дышал. Потом пошёл назад в дом отдыха. По дороге ничего не решил. В номер не вернулся — пошёл прямиком на берег, на пирс мыса, где днём отдыхающие купались, а вечером было пусто. Сел на доски пирса, смотрел в чёрное море. На небе была половинка луны.
Через полчаса на пирс пришёл Нечипоренко — он вышел из ресторана с папиросой, проводив Нину в санаторий. На пирсе было его место курения — он там часто стоял с Ниной по вечерам и они там встречались. Геннадий сидел в темноте, Нечипоренко его не сразу заметил.
— Геннадий?
Геннадий встал.
— Я знаю всё, Максим Леонидович.
— Что — всё?
— Я слышал. В «Эшере». Ты с моей женой.
— Геннадий.
— Зачем?
— Это её решение. Это её выбор. Уйди, ты пьян.
— Я не пьян.
— Уйди. Разберёмся в Москве.
Геннадий ударил Нечипоренко в челюсть — раз, без замаха, по-фабричному, не сильно, но больно. Нечипоренко отшатнулся, схватился за щёку. Потом сделал шаг назад, потом — в сторону, к спасательному кругу, висевшему на столбе пирса. На столбе рядом с кругом висел швартовочный багор — железный, полуметровый, с крюком на конце. НечипорЕнко в момент аффекта схватил багор, развернулся к Геннадию и наотмашь ударил его крюком по затылку.
Удар был сильный. Геннадий упал на доски пирса лицом вниз. Ноги его дрогнули один раз и остановились.
Нечипоренко стоял с багром в руках. Дышал тяжело. Прошло секунды. Понял, что натворил.
— Геннадий?
Геннадий не отозвался. Нечипоренко наклонился, потрогал. Затылок был мокрый и тёплый. Дыхания не было.
Нечипоренко в этот момент сделал то, что делают испуганные преступники, — он попытался убрать тело. Он взял Геннадия под плечи, повернул, сволочил к краю пирса. Бухта в Зелёном мысе была спокойная, средней глубины, с прибрежным течением. Он сбросил тело в воду. Потом повесил багор обратно на столб, плохо вытерев крюк. Потом вернулся в свой номер, переоделся, пошёл в ресторан «Эшера» к компании командированных из Челябинска — четверым специалистам по дорожному строительству, с которыми он накануне познакомился, — и присоединился к ним «выпить ещё».
— Ты где был? — спросил один из челябинцев, мужик по фамилии Шипицын.
— Я гулял по мысу, в воде искупался.
— А когда?
— До того, как пришёл сюда.
— Ты весь вечер с нами?
— Весь вечер.
Шипицын кивнул. Налил Нечипоренко.
В двадцать один тридцать на чердаке корпуса номер три под крышей санатория официантка столовой НанУли, двадцати двух лет, абхазка из села Шаумяни, развешивала постиранные скатерти. Сушилка в санатории была на чердаке, потому что во дворе вечером было сыро. Она вышла на чердак с корзиной, поднялась по лестнице, с балкончика чердачного окна, выходящего на пирс, ей было хорошо видно лунную бухту и пирс. Когда она первый раз глянула в окно, на пирсе было двое мужчин. Они спорили. Один в светлой рубашке, другой в тёмной куртке. Темнокурточный схватил со столба что-то длинное, размахнулся, ударил светлорубашечного по голове. Светлорубашечный упал. Темнокурточный стоял минуту. Потом потащил тело к краю пирса. Потом сбросил.
НанУли не закричала. Она была деревенская девушка, её бабушка пережила войну, её мать пережила сорок шестой год, и НанУли знала, что когда видишь такое — нельзя кричать, нужно сначала спуститься тихо и потом сказать. Она спустилась с чердака в столовую. Сказала шеф-повару Кубраву.
— Дядя Бесо, на пирсе одного убили.
— НанУли, ты что говоришь.
— Я с чердака видела.
Кубрав позвонил по внутреннему телефону директору санатория Кантария, тот связался с дежурным милиции при гудаутском участке. Через час на территорию санатория приехал Беслан Анзорович Чкадуа, старший лейтенант Гудаутского ОВД, тридцати шести лет, абхаз из Сухуми, двенадцать лет в милиции. Чкадуа приехал не один — с ним был эксперт-криминалист Левин из Сухумского УВД, оперуполномоченный гудаутского ГРОВД Михайлов и фельдшер. К двадцати двум двадцати на пирсе была вся группа.
Чкадуа осмотрел пирс. На досках — пятна крови, тёмные на тёмном дереве, в свете фонаря фосфоресцируют. У столба со спасательным кругом — на крюке швартовочного багра — пятно. Эксперт Левин снял мазок, упаковал.
— Тело, — сказал Чкадуа.
— Утром будем искать с водолазом. В темноте сейчас не достанем.
— НанУли.
— Я.
— Ты во сколько именно увидела?
— В двадцать один десять, или около. Я только села с корзиной, я вошла в чердак, посмотрела в окно — увидела сразу.
— Двое мужчин. Опиши.
— Светлорубашечный — высокий, тонкий, лет сорока. Темнокурточный — пониже, плотнее, лет тридцати пяти. Тёмная куртка-ветровка, обычная советская.
— Подожди.
Чкадуа вошёл в книгу регистрации отдыхающих санатория. Двести двадцать фамилий, шестьдесят персонала. Из мужчин среднего и зрелого возраста — около ста двадцати. Из них в светлой рубашке и темнокурточные — сложно сказать без проверки. Нужны допросы.
— Кантария, — сказал Чкадуа, — кто из ваших отдыхающих не вернулся в номер сегодня вечером?
Кантария вызвал ночного дежурного по корпусам. Через час обход всех корпусов: в четвёртом корпусе на втором этаже в номере восемнадцатом не вернулся гражданин Половцев Геннадий Аркадьевич, инженер по технике безопасности фабрики «Красный текстильщик», город Купавна Московской области. Жена его, Половцева Нина Михайловна, была у себя в номере, телевизор работал, она утверждала, что муж «вышел гулять» в восемь и не вернулся.
— Нина Михайловна, — сказал Чкадуа, — поздно вы спохватились.
— Я думала, он в баре.
— Он в баре не появлялся сегодня. Бармен Шенгелая весь вечер на месте, проверим.
В двадцать три ноль-ноль на пляже у мыса нашли тело Геннадия Половцева — прибой вынес его на полосу прибоя примерно через два часа после убийства, потому что вечернее течение в бухте «Зелёного мыса» в этот сезон идёт от пирса к пляжу. На тело наткнулся охранник пляжа дядя Тариэл, который шёл с обходом.
Тело Половцева лежало в полосе прибоя, мокрое. Одежда — светлая рубашка с длинным рукавом, серые брюки, без обуви (туфли он скинул на пирсе перед ударом, видимо). На затылке — пробитая затылочная кость, диаметр следа около трёх сантиметров. Удар сзади, тупым металлическим предметом.
— Левин, — сказал Чкадуа, — снимем с крюка багра.
— Снимем.
В половине второго ночи в кабинете директора санатория Чкадуа сидел над списком отдыхающих и персонала. Левин принёс предварительный анализ: на крюке швартовочного багра — кровь четвёртой группы, резус-положительный, редкая, одна из тысячи. У Половцева Геннадия Аркадьевича по медкарте, изъятой в санатории (медкарта оформляется при заезде), та же группа крови. Совпадение. Удар нанесён крюком багра.
— Михайлов, — сказал Чкадуа. — Чердак.
— Чердак?
— На чердаке корпуса номер три была свидетельница. НанУли. Она видела с близкого расстояния. Свет на пирсе был от луны и от прожектора пирса. Рост темнокурточного — она сказала «пониже плотнее». Светлорубашечного — высокий. Половцев был метр восемьдесят два. Тёмнокурточный — где-то метр семьдесят пять, плотного телосложения. Это сужает.
— До скольких?
— До пятидесяти семи человек по списку. Из них завтра проверим алиби каждого.
— Завтра?
— До утра. Мне тут люди из Сухуми приезжают через час. Нас будет тридцать на проверках.
В пять утра в номере одиннадцатом корпуса номер три проснулся Максим Нечипоренко. В дверь стучали.
— Максим Леонидович. Откройте, милиция.
Он открыл. На пороге был Чкадуа.
— Максим Леонидович. Где вы были вчера в двадцать один десять?
— В ресторане «Эшера». С компанией.
— С какой компанией?
— Челябинская группа. Шипицын, Кругов, Дондуа, Сафронов. Все знают, что я с ними был.
— До какого часа?
— До полуночи. В двенадцать вернулся в номер.
— А до двадцати одного?
— До двадцати одного я тоже был в «Эшере».
— С кем?
— С челябинцами.
— Хорошо.
Чкадуа взял у Нечипоренко удостоверение командировочного, посмотрел. Сказал:
— Я вас попрошу пройти со мной в сухумский ОВД. Просто формальность.
— А моя командировка?
— Вернётся к вам, если всё подтвердится.
Чкадуа повёз Нечипоренко в Сухуми. Параллельно гудаутский угрозыск пришёл в гостиницу-общежитие при ресторане «Эшера», где жили челябинцы. Шипицын, Кругов, Дондуа, Сафронов — все четверо сонные, в трусах и майках, на четырёх кроватях в одной комнате. Их вызвали на допрос отдельно по очереди. В первый круг каждый сказал «да, Нечипоренко был с нами весь вечер». На втором круге Чкадуа стал уточнять время. Шипицын вспомнил: Нечипоренко присоединился к ним «не сразу, мы пришли в семь сорок пять, а он только в десять», то есть Нечипоренко в «Эшере» был только с двадцати двух часов. Сафронов подтвердил. Дондуа кивнул. Кругов ещё не уверен, но «да, точно после девяти, я помню, по программе „Время“ как раз закончились новости».
Алиби Нечипоренко между двадцатью и двадцатью двумя часами рассыпалось.
В этот же день — двадцать девятого сентября в обед — оперативник Михайлов с понятыми произвёл осмотр номера одиннадцатого Нечипоренко. В чемодане под бельём — рубашка с пятнами крови на правом рукаве. Тёмно-синяя, с длинным рукавом, советская мужская рубашка фабрики «Большевичка». Нечипоренко не успел отдать в стирку — он рассчитывал увезти её домой и там выкинуть.
Чкадуа вызвал Нину Половцеву. Допрашивал её в Сухумском ОВД.
— Нина Михайловна, — сказал он, — у вас с Нечипоренко роман?
— Это моё личное дело.
— Уже не личное. Ваш муж убит. Нечипоренко — главный подозреваемый. Я прошу вас рассказать.
Нина молчала. Потом — заплакала. Потом — рассказала. Семь месяцев. Конференция в марте. Встречи в Москве в подмосковной командировке Нечипоренко. Августовское обещание развода. Сентябрьский «Зелёный мыс» как «прорыв». В пятницу вечером Геннадий, всё узнавший, вернулся ровно с такой улыбкой, с какой возвращаются мужья из последнего терпения.
— Геннадий мне ничего не сказал, — сказала Нина. — Он только посмотрел на меня тем взглядом, который я его так и не разгадала. И ушёл.
— Куда?
— Я думала, пройтись. Я не пошла за ним.
— Вы ничего не предприняли?
— Я думала, если я промолчу, он остынет, и в Москве мы поговорим. Я не думала, что Максим…
— Что Максим — что?
— Я не думала, что у Максима в характере… что есть такое.
— Нина Михайловна.
— Да.
— Командировочный лист Нечипоренко мы проверили. Он командирован в Сухуми с двадцать пятого по второе октября. С вами он созванивался по гостинично-санаторскому телефону тринадцатого, четырнадцатого и пятнадцатого августа. Мы взяли журнал переговоров.
— Я знаю.
— Кроме этого, в журнале бронирования путёвок профкома фабрики «Красный текстильщик» зарегистрирована ваша заявка на двух путёвок в «Зелёный мыс» на двадцать четвёртое сентября — десятое октября, которая была подана девятнадцатого августа. В тресте «Глававтопромстрой» Нечипоренко командировка в Сухуми с двадцать пятого по второе октября была оформлена двадцатого августа, на следующий день после вашей заявки. Это документальная связь.
— Я понимаю.
— Я попрошу вас в качестве свидетеля дать подробные показания.
— Хорошо.
Нина дала показания подробные. Это было трудно — она плакала на каждом втором вопросе, но отвечала. Чкадуа записывал ровно.
Третий важный свидетель — НанУли — на опознании в Сухумском ОВД на следующий день уверенно опознала Нечипоренко по фигуре, движениям и общему облику. Это было важное звено — оно превращало косвенные улики в прямые.
Четвёртый — рубашка с кровью четвёртой группы. Левин в Сухумском бюро криминалистики дал заключение на третий день.
Пятый — баллистико-механическая экспертиза удара по затылку. Пробоина затылочной кости диаметром три сантиметра соответствовала крюку швартовочного багра. Угол удара — нанесён сверху-сзади, под углом двадцать восемь градусов. Самопадение исключено по биомеханике (Половцев не мог упасть на пирс с собственного роста с таким следом).
На третьем допросе Нечипоренко сидел напротив Чкадуа в кабинете ОВД. Адвокат у него был московский — РозенблАт, прибывший самолётом из Москвы за двое суток. Нечипоренко сказал:
— Беслан Анзорович. Я признаю драку. Я не признаю умысла.
— Расскажите, как было.
— Геннадий ударил меня в челюсть. Я в защите взял первое, что было под рукой, — этот багор. Я не хотел убивать. Я просто оттолкнуть.
— Удар сверху-сзади. Это не «оттолкнуть».
— Это случилось. Я не контролировал.
— А потом сбросили в воду.
— Это паника. Это страх. Я не подумал.
— Хорошо. Это статья сто восемь по защите РозенблАта — превышение необходимой обороны. Прокурор будет настаивать на сто пятой — умышленное убийство. Вам решать с адвокатом, как защищаться.
В декабре 1979 года в Сухумском городском суде вёл процесс судья Лолуа. Прокурор КаландАдзе настаивал на статье 105 УК Грузинской ССР (умышленное убийство). Защита — на статье 108 (превышение пределов необходимой обороны) или 107 (убийство в состоянии аффекта). Свидетели — Нина Половцева, НанУли, Шипицын, Сафронов, Дондуа, Кругов, охранник Тариэл, бармен Шенгелая, шеф-повар Кубрав, эксперт Левин.
Зал был заполнен. Из Купавны приехали коллеги Половцева — двенадцать человек ткацкой фабрики. Из Москвы — супруга Нечипоренко (бывшая, она к этому моменту уже подала на развод) и его дочь от первого брака, шестнадцати лет, в школьной форме. Из Купавны на третий день процесса приехала Татьяна Половцева, дочь убитого, девятнадцати лет, в чёрном платье, с двумя одноклассницами по институту.
Приговор: статья 105 УК Грузинской ССР, умышленное убийство без отягчающих обстоятельств (с учётом аффекта и ревности как смягчающих) — десять лет лишения свободы строгого режима. Кассационная жалоба защиты в Верховный суд Абхазской АССР была отклонена в феврале 1980.
После приговора зал стоял минуту. Потом заговорили — тихо, не шумно, как говорят на гражданских панихидах. Татьяна Половцева подошла к матери, обняла. Они вышли вместе. Нина Половцева через две недели подписала развод (НечипорЕнко в это время находился в следственном изоляторе в ожидании этапирования), перевела документы на свою девичью фамилию — Бережная — и осталась в Купавне работать на фабрике, в прядильном цехе мастером.
В январе 1980 года Татьяна Половцева начала второй семестр в МТИ ЛП. На зимней сессии она получила «отлично» по общей физике. Её научный руководитель, профессор Карпенко, в марте предложил ей научную тему — «Технология поточных линий по производству текстильных изделий специального назначения». Татьяна тему приняла, прошла её до пятого курса, защитила диплом в восемьдесят пятом. После института осталась в Москве, через три года вышла замуж за инженера-технолога с подмосковной фабрики, в восемьдесят восьмом у неё родилась дочь, которую назвали Ниной — в честь бабушки.
В Купавне на ткацкой фабрике в восьмидесятом году в честь Геннадия Половцева переименовали путёвочную комиссию — её стали называть «Половцевский профком», и комиссия эта на ближайшие десять лет жёстче проверяла, кто, куда и с кем едет. Это была мелочь, но в Купавне про неё знали. Это было просто, и это было памятью.
Беслан Чкадуа, который на двенадцатый год службы в гудаутском ОВД заслужил у молодых оперативников прозвище «человека, который умеет ждать», и который в этом конкретном деле собрал двести двадцать допросов за двое суток без единого устного срыва, — прослужил в гудаутском ОВД до 1992 года, до того самого августа, когда в Абхазии началась война, и тогда он, уже немолодой, не способный, по абхазскому неписаному закону, оставаться в стороне, когда стреляют в Сухуми, ушёл к матери в город, прожил с ней четыре месяца, помогал соседям по переулку Шамиля, и в декабре, на углу набережной у Беслетского моста, погиб от случайного снаряда — того, который, по выражению старшей сестры Чкадуа, «никогда не предупреждает, для кого он летит». Его именем в Сухуми, после войны, в 1996 году назвали небольшую улицу в районе Кодора — улица Чкадуа, два дома по одной стороне и три по другой.
«Зелёный мыс» как дом отдыха Минлегпрома существовал до 1991 года. В 1992-м корпуса забросили, в девяносто третьем санаторий разграбили в ходе войны. К двухтысячным от него осталась только разрушенная столовая и ржавый каркас плавательного бассейна. Пирс — тот самый, на котором в пятницу двадцать восьмого сентября 1979 года в двадцать один десять на доски пирса упал инженер по технике безопасности Геннадий Половцев, — пирс этот разобрали в девяносто пятом местные жители на доски для печки.
Но история эта осталась. Татьяна Половцева, которая в двух тысячи десятом году была уже доктором технических наук и заведовала кафедрой в том же МТИ ЛП, который теперь назывался иначе, и у которой росли двое внуков, иногда рассказывала про своего отца Геннадия — что он был хороший инженер, что в Купавне он пропустил через себя восемнадцать лет работы по охране труда, что её мать Нина пережила непростую историю, но пережила, и что у них в семье есть правило: говорить правду, даже если она поздняя. Внукам Татьяны эти рассказы не нравились — слишком взрослые, слишком тяжёлые. Внуки слушали, кивали, бежали играть.
У Татьяны был собственный закон. Она формулировала его не вслух, а делом: каждое лето, во вторую субботу сентября, за три недели до годовщины Зелёного мыса, она привозила внуков в Купавну, на старую заводскую проходную «Красного текстильщика», и читала им одни и те же три абзаца из распоряжения профкома: «На устройство ежегодного отдыха работников. На путёвки в дома отдыха и санатории. На контроль соблюдения техники безопасности при отъезде сотрудников в командировки и отпуск». Под распоряжением стояла подпись её отца Геннадия Половцева — последняя его подпись на фабрике, та, которую он успел поставить за неделю до отъезда в Сухуми.