В ДолгощЕлье на Зимнем берегу Белого моря люди живут так. Утром встают по морозному скрипу, идут к печке, кладут в неё сосновые щепы — сосна быстро берётся и даёт ровный жар, — потом ставят чайник, потом одеваются и идут на промысел или к лодкам, или, если зима, — на льды стрелять тюленя или ставить сети на навагу. Если человек работает на зимнике в тайге за рекой МезЕнью — а в Долгощелье таких трое, — то он идёт зимой на свой участок и живёт там по два месяца, добывая куницу, белку, иногда лиса. Хлеб ему привозят раз в три недели на оленях. Снабжение — по реке Мезени, потом по тракту, потом охотничьей тропой.
Степан Захарович Мезенцев был бригадиром охотничьей артели Долгощельского коопзверопромхоза, сорока девяти лет, помор от деда-прадеда, ровный, негромкий, в семье и в артели — старшина. Жена ФеврОнья — пятидесяти двух, две дочери (Любка двадцати двух, Анна семнадцати), сын Никола — старшина первой статьи Северного флота, в учебке в Североморске. Степан второй сезон работал на промысловой избе «Чёрная Курья», в восемнадцати километрах вверх по Мезени от Долгощелья, с напарником Митрофаном Шаловым, которого в посёлке звали Митяем.
Митяй был четырьмя годами младше Степана, четыре года в артели, вспыльчивый, пьющий, ревнивый — общий профиль человека, у которого в самом себе не всё стоит ровно. Жена Митяя Зинаида работала в Долгощелье в магазине-сельмаге продавщицей, тридцати восьми лет, тихая, в детях — двое, мальчик Володя десяти лет и девочка Ира семи. Зинаида в своих делах с мужчинами была чиста, но это не имело значения для Митяя, у которого в голове была своя версия событий, и эта версия закаменела ещё с лета.
Дело в том, что в августе Степан Мезенцев одолжил Зинаиде шестьдесят рублей на похороны её матери в Лешуконском (мать у неё там умерла; Зина ездила на пять дней). Долг Зина не успевала вернуть — в сентябре заболел Володя, ушла зарплата, в октябре муж Митяй уехал на зимник. Однажды в начале сентября, у крыльца сельмага вечером после закрытия, Зина подошла к Степану, сказала тихо: «Степан Захарович, я отдам с ноябрьской». Степан ответил: «Не торопись, Зина, у тебя ребёнок болеет». Митяй проходил в это время мимо, увидел эту сцену издалека — Зина и Степан стоят у крыльца сельмага, разговаривают. Он не подошёл, не послушал. Он сделал свою версию.
В октябре они со Степаном пришли на зимник. Печь топили дровами, ужинали оленьим мясом и пшеном. Митяй каждый вечер пил спирт, разведённый или неразведённый — у него была фляга на полтора литра, и фляга к восьмому октября стояла наполовину. Степан не пил совсем — после второго инсульта у его отца в шестьдесят пятом он стал внимательным к давлению, к сорока шести бросил окончательно. Это раздражало Митяя — «один не пьёт, я один пью, один в избе, как бы он чего не подумал».
Восьмого октября, в воскресенье вечером, шёл первый плотный снег. На зимнике топили печку, ужинали пельменями из оленины. На столе стояла керосиновая лампа, чайник с горячим, сковорода. Митяй налил себе третий стакан спирта, разогрелся, посмотрел на Степана и заговорил.
— Степан, — сказал Митяй, — а скажи мне правду.
— Какую правду, Митя?
— У тебя с Зиной моей было?
— Митя, не было.
— А чего она у тебя в долгу шестьдесят рублей?
— Я тебе говорил. Я ей дал в августе на похороны её матери в Лешуконское. Она отдаст.
— Не верю.
— Митя.
— Не верю, Степан.
Степан вздохнул. Сидел у стола, дожёвывал пельмень. Положил вилку. Спокойно, без раздражения, посмотрел на напарника.
— Митя, — сказал он, — ты, пожалуйста, не выпивай больше. У тебя завтра идти на засеку, у тебя там петли. Ляг сейчас.
— Я тебе за «ляг» сам поставлю.
— Митя.
Митяй встал. Что-то в нём щёлкнуло. Он пошёл в сени, к дровяной полке. Там, на полке, лежал большой поморский промысловый нож, который Митяй называл «сатаной», 22 сантиметра лезвия, рукоять из берёзового капа, с медной обоймой. Митяй взял нож. Вернулся в избу.
Степан в этот момент сидел спиной к двери, наклонился над столом, дотягивался до сковороды. Поворачивал голову в сторону двери, не вставая.
— Митя.
Митяй ударил ножом снизу вверх, в шею, под подбородок справа. Лезвие прошло в сонную артерию. Степан повалился на скамью, на бок. Кровь хлынула на стол, на лавку, на половую доску — широкими, неровными полосами. Степан умер за полминуты, не сказав ничего.
Митяй стоял с ножом в руке, тяжело дыша. Кровь капала с лезвия. Он пошёл в сени, окунул нож в ведро со снегом, попытался отмыть. Стало холодно, нож остыл. Он поставил его на дровяную полку. Вернулся в избу. Сел за стол. Налил себе ещё стакан. Выпил. Подумал, что натворил.
К десяти часам вечера он более-менее протрезвел и решил действовать. Решил так: вынести тело на полынью реки Мезени, столкнуть под лёд (там ниже забурлило, в трёх километрах течение быстрое, тело унесёт). Себя представить так, что Степан «сам ушёл утром на засеку и не вернулся».
Митяй вышел во двор зимовья, взял санки-волокушу, погрузил Степана. Дотащил до реки Мезени, до полыньи у заломов, ниже зимовья двести метров. Там столкнул тело в воду. Тело ушло под лёд на быстром течении. Митяй вернулся на зимник.
Уже к часу ночи он остыл. Сел за стол. Подумал ещё. Ночёвка тут больше не складывалась — на лавке кровь, на половой доске пятна. Их надо было замыть, но воды тёплой не было, печка остыла, на улице минус десять. Митяй кое-как тряпкой со снегом протёр стол, лавку и половую доску — большие пятна пропали, мелкие остались. Под лавкой осталось.
Дальше Митяй принял глупое решение, которое его потом и подвело. Он решил собраться и уйти на зимник «Кузомень» к соседям-промысловикам — двенадцать километров, к утру дойдёт. Объяснит так: «Степан с засеки ушёл и не вернулся, я в страхе пошёл к вам». При этом он положил в свой сидор куньи шкурки Степана — сорок штук, которые Степан добыл за октябрь, в кооперативной бирке артели за номером двадцать семь (восемьсот рублей по госцене). Зачем взял — сам не знал. «Чтоб не пропали», — сказал себе. На самом деле — потому что был жадный. И ещё — взял паспорт Степана, удостоверение охотника, профсоюзный билет. Это было самое глупое, потому что без документов искать пропавшего сложнее.
К двум ночи Митяй собрался. Положил в сидор шкурки и документы Степана, флягу спирта, сухари, спички, этот нож завернул в холщовую тряпку и положил поверх шкурок. Взял лыжи. Закрыл зимник на щепу.
Но в спешке и в полупьяном состоянии он сделал второе глупое — оставил сидор у двери в сенях. Он его даже не забыл, он просто, выходя, поставил его у двери, чтобы взять, и забыл взять. Вышел, закрыл дверь, сел на лыжи. Прошёл сто метров до тропы — почувствовал себя налегке, оглянулся, понял, что без сидора. Решил: «дойду до Кузомени налегке, переночую, утром вернусь за сидором». Это было третье глупое решение.
Он шёл к Кузомени всю ночь, утром девятого октября пришёл уставший. На Кузомени жили двое — Прохор Свиридов, шестьдесят лет, опытный промысловик, и его внук Андрюша, восемнадцати, проходящий стажировку. Митяй им рассказал: «Степан вечером ушёл на засеку, не вернулся, я переждал, утром не пришёл, я пошёл к вам». Прохор посмотрел на него внимательно.
— Митя, — сказал Прохор, — ты пьян.
— Прохор, я в страхе пил.
— Ну, ну.
— Вы меня примите на пять дней.
— Принимаем. Мы на дальнюю засеку через два дня идём, ты с нами не пойдёшь, ты тут останешься.
Митяй остался на «Кузомени». Спал на нарах. Ел мало. Спирт пил — у Прохора своего не было, но у Митяя был запас в фляге. Пил три дня подряд, потом протрезвел.
К двенадцатому октября в Долгощелье Февронья Мезенцева забеспокоилась: с восьмого октября муж не передавал записок — четвёртый день тишина, а он никогда не молчал больше двух дней. Двенадцатого вечером в посёлок приехал её сын Никола в трёхдневном увольнении из Североморска. Никола, моряк, старшина первой статьи, узнал от матери, что четыре дня нет вестей.
— Мама, — сказал он, — пойдём к участковому.
В Долгощелье участковым была старший лейтенант милиции Виктор Ермолин, сорока лет, на участке восьмой год. Никола и Февронья пришли к нему в участковый пункт. Ермолин выслушал, кивнул.
— В Мезени связь надо. Я завтра еду в Мезень в РОВД.
В Мезенском ОВД дело принял оперуполномоченный Семён Кутов, тридцати одного года, помор из Мезени, восьмой год в ОВД. Кутов вылетел вертолётом «Ми-2» на следующее утро, с фельдшером Анной Степановной Слепцовой и инспектором рыбоохраны Никаноровым.
«Чёрная Курья» — зимник одинокий на левом берегу Мезени, между двумя сопками. Вертолёт сел на промёрзшую косу в двухстах метрах. Кутов и группа подошли к избе. Дверь закрыта на щепу снаружи. Кутов вошёл первым, оглянулся.
В избе было холодно, печь не топили дня четыре. На столе стоял остывший чайник. На лавке у стены — следы выскобленной крови. На половой доске под лавкой — тёмные пятна. У дверного косяка в сенях — сидор с лежащими в нём шкурками куньими, паспортом и удостоверением Степана Мезенцева.
Кутов наклонился, поднял крышку сидора. Достал паспорт. Потом — этот нож, завёрнутый в тряпку. На лезвии — следы крови.
— Анна Степановна, — сказал он, — на стол.
Слепцова осмотрела пятна на лавке и доске. Сказала:
— Если это кровь, она засохла дня четыре назад, может, пять. Группа пока неясно — для крови нужна лаборатория Архангельска.
— Кровь.
— Похоже. И на ноже — кровь. И на лезвии. И в швах рукояти.
— Чья работа?
Кутов посмотрел вокруг. На столе стоял один прибор — ложка, вилка, кружка. Один. Тарелки две, но обе грязные одной чёрной коркой пельменей. Сковорода с засохшими остатками. Если ужинали двое, то приборов должно быть два. Одного человека прибор унесли — значит, кто-то уходил, забрав с собой свой прибор. Это не утопающий в полынье. Это уходящий с дороги, которому нужна посуда в зимнике.
— Слепцова, — сказал Кутов, — я знаю, кто.
— Митяй?
— Митяй.
Они вылетели на «Кузомень». Прилетели через двадцать минут. Прохор Свиридов вышел встречать вертолёт. Митяя в это время на «Кузомени» не было — он сегодня утром ушёл «в обратку, за Степаном». Прохор сказал: «Он сегодня утром пошёл к вашей „Чёрной Курье“. Сказал — Степан так и не появился, надо ехать обратно, искать. Думаю, он часов через шесть будет у избы».
— Прохор, — сказал Кутов, — у Митяя как настроение было?
— Беспокойное, — сказал Прохор. — Спирт пил три дня. На второй день стал говорить — «Степан меня не любил». На третий — «он мне зла желал». Старик, я тебе скажу — не похоже на пропажу. Похоже на драку.
— Я тоже так думаю.
Кутов и группа вернулись на «Чёрную Курью». Сели в избе ждать. Ждали до сумерек. В семь вечера, в темноте уже, со стороны тропы послышались лыжные шаги — частые, неровные. Кутов с пистолетом на «изготовку». Дверь в сенях открылась. Митяй вошёл — заиндевевший, с обвисшим лицом, без шапки.
Он увидел Кутова и Слепцову, остановился в дверях. Замер. Потом сделал то, что бывает с людьми, которые попали в безнадёжное положение, — повернулся и побежал.
— Митя! — крикнул Кутов.
Митяй на лыжах рванул в обратку. Кутов, инспектор Никаноров и оперативник Архангельского УВД (он прилетел вместе с группой) пошли за ним пешком (лыж у них не было). Они шли по Митяевому следу в сумерках. След вёл к торосам у берега реки Мезени. Митяй бежал, петляя, оборачивался — обернувшись, споткнулся о ледовый зуб, плюхнулся в сугроб. Поднялся. Снова побежал. На третьем падении сел, заплакал, сел в сугроб, сказал «не пойду больше, бери».
Кутов подошёл, помог ему встать.
— Митя, — сказал он. — Пошли в избу.
— Семён, — сказал Митяй. — Я не хотел.
— Пойдём, Митя. В избе расскажешь.
В избе Митяй сел за стол. Слепцова налила ему горячего чая. Митяй смотрел на лавку, на которой ещё были следы крови.
— Я, — сказал он. — Я. Я ножом ткнул. Восьмого вечером.
— За что?
— Я думал — он с Зиной моей… а это шестьдесят рублей… я не подумал…
— Где тело?
— Я в полынью. У заломов. В двухстах метрах ниже. Под лёд.
Кутов сделал заметку. Утром пятнадцатого октября оперативная группа из Архангельска с водолазом и моторкой пошла по Мезени ниже зимовья; река ещё не встала, ледяные закраины держались только у берегов. Тело Степана нашли в трёх километрах ниже, у прибрежного залома, зацепилось за подлёд за камень. Не унесло.
Митяй на следствии в Мезени всё подтвердил. Признал ревность как мотив. Признал кражу шкурок и документов. Признал бегство.
Дело шло в Архангельский областной суд в феврале 1973 года. Прокурор требовал семь лет, защита настаивала на «состоянии алкогольного опьянения и аффекте», что снижает срок. Учли явку с повинной (Митяй сам прекратил побег и дал признательные показания), отсутствие умысла на хищение (шкурки взял «в страхе», без плана сбыта), бытовой характер (ревность без оснований). Суд приговорил Митрофана Александровича Шалова к пяти годам лишения свободы общего режима по статье 103 УК РСФСР (умышленное убийство без отягчающих, в состоянии алкогольного опьянения).
В зале Митяй не плакал. Он смотрел в пол. Когда судья зачитывал приговор, он спросил:
— А Зина?
— Зина свободна. Зина не привлечена.
— А дети?
— Дети с матерью.
— Ладно.
Митяй сел.
В Долгощелье после процесса Зинаида Шалова, по нашему по-поморски выражаясь, «отвернулась от Митяя совсем»: подала на развод, дети остались с ней, сельмаг ей место сохранил, потому что в посёлке у нас, на Зимнем берегу, на продавщицу обиды не держат, если она на мужа подала, а уж тем более на такого, который в зимник напарника утопил. Февронья Мезенцева и Зинаида в первое время не разговаривали — Февронья, как любая поморская вдова, считала, что «без Зины бы и не было», и в этой её правде была своя правда, какую можно понять, только если ты двадцать восемь лет прожила со старшиной артели и каждый зимник ему собирала собственными руками; но через полгода Февронья смягчилась, потому что, как говорят у нас на Зимнем, «обиду долго держать на берегу не получается — ветром выдует». В мае 1973 года, когда в Долгощелье открыли весеннюю навагу, обе вдовы — потому что Зина теперь тоже была «вдовая в общине», — пошли вместе ставить сети у Зимнего берега, и на льду, под чахлым весенним солнцем, какое в Поморье бывает только три недели в году, они помирились — без слов, просто работая бок о бок и протягивая друг другу рукавицы.
В августе 1974 года Никола Мезенцев — старшина флота, отслуживший срочную и оставшийся на сверхсрочную, — приехал в Долгощелье в отпуск. В клубе на танцах он увидел Любу Свиридову, внучку промысловика Прохора с Кузомени. Они пили чай, гуляли по берегу, потом Никола уехал. Через год вернулся, и они с Любой расписались в Долгощельском сельсовете.
В семьдесят пятом году у Николы и Любы родился сын. Назвали его Степаном — в память отца. Маленький Степан рос в Долгощелье у бабки Февроньи; Никола служил, Люба работала на колхозном пункте приёма рыбы.
На свадьбу к Николе и Любе пришла Зинаида с детьми. Сидела за дальним концом стола, не пила. Февронья к ней подошла, налила компот:
— Пей, Зина.
— Февронья, спасибо.
— Не за что.
В Долгощелье эти двое вдов, обе с детьми, обе оставшиеся в посёлке без мужей, прожили ещё много лет. Они в шестидесятых-семидесятых обе были по соседству, сейчас — обе старухи, обе с памятью, обе без обиды. Обиду в Долгощелье на берегу Белого моря, под тяжёлым ровным небом, держать долго не получается. Слишком там коротко лето, чтобы хранить долгие злости.
Митрофан Шалов отбыл в Архангельской исправительной колонии номер шесть свои пять лет. Освободился в семьдесят восьмом. В Долгощелье не вернулся. По слухам, поселился в Каргополе, работал плотником, женился во второй раз, в восемьдесят пятом умер от инсульта на пятьдесят восьмом году жизни.
Зимник «Чёрная Курья» в семьдесят шестом году забросили — построили новую промысловую избу в десяти километрах ниже по Мезени, у Голубых Камней, и она стала называться «Голубая Заводь». Старую избу не сожгли, не разобрали — она просто стояла, постепенно зарастая мхом, с заколоченными окнами, и через лет пятнадцать в ней крыша провалилась.
Семён Кутов прослужил в Мезенском ОВД до 1986 года, потом перевёлся в Архангельское УВД. На «Чёрную Курью» в восемьдесят первом приезжал ещё раз — в командировке по другому делу — постоял у заколоченной избы, посмотрел на след старого зимника, заросшего лиственницами, на полынью у заломов реки Мезени, которая теперь даже зимой не закрывалась льдом. Прошёл к избе, потрогал стену рукой. Брёвна были чёрные, мшистые, плотные. Изба стояла, как ставят такие избы — на века, насколько хватит леса вокруг. Хватит надолго.
Когда Кутов уезжал, его «Ми-2» поднялся над тайгой; внизу остался зимник, осенний лес, излучина реки. Кутов посмотрел в окно вертолёта и подумал, что в Долгощелье, через четыре часа, его встретит на причале моряк-старшина Никола с трёхлетним сыном Стёпкой, а у бабушки Февроньи, наверное, уже горячая баня, и баня эта пахнет ольховым прутом, и в этой бане потом будет хорошо посидеть на ровной чистой лавке, выпить квасу из деревянного жбана, посмотреть в маленькое слюдяное окошко на лиственничный двор, на мокрого пса, на серый свет октябрьского неба.
И всё это вместе — тёплая мокрая лавка, квас, пёс, серое небо, маленький Стёпка на руках у Февроньи, — было ровно тем, что в Долгощелье называется «жизнью». Не той «жизнью», которая в книгах, и не той, которая в кинохронике, а просто — той, которая.
А зимник «Чёрная Курья» через двадцать лет совсем зарос. И никто уже не помнил, что в нём в октябре 1972 года один пьяный дурак в одну минуту утопил всё, что стоило держать на плаву.
Никто, кроме одного. Кутов помнил. И этого было достаточно.