Перельман отдал восемнадцать лет этому отчёту! Все знали, чего стоит правда о ЭП-836! И кто-то это знал! Кто-то знал — и ушёл через чёрный выход с синей папкой в половине девятого вечера!
Так в марте восемьдесят пятого говорили в курилке отдела номер семнадцать ВНИИМТ — Всесоюзного научно-исследовательского института металлургической теплотехники — на улице Гоголя в Свердловске. Так — горячо, эмоционально, с восклицательными интонациями, как умеют говорить в академических лабораториях, где люди работают по двадцать лет и где смерть товарища — это смерть товарища, а не «несчастный случай в кабинете».
Перельмана нашли утром четырнадцатого марта, в четверг, в его рабочем кабинете на втором этаже северного крыла, кабинет двести семнадцать. Нашёл его аспирант Игорь Сафронов — двадцати восьми лет, второгодник кафедры металлургии жаростойких сплавов, парень тощий, в очках, с папкой под мышкой, которому в этот день нужно было показать научному руководителю расчёт по предзащите. Сафронов постучал в дверь в половине девятого, не получил ответа, толкнул — дверь была не заперта. Внутри Юрий Семёнович Перельман, кандидат технических наук, заведующий лабораторией металлографии, пятидесяти трёх лет, сидел в своём кресле; голова на груди, на груди — его собственный шерстяной шарф, тёмно-синий, ярославский. На столе — кружка с холодным чаем. Под столом, на полу, — несколько разбросанных листков из его папки.
Сафронов не стал входить. Сафронов вышел и побежал по лестнице вниз, к телефону вахты. Через полчаса в институте была милиция и судмедэксперт. Через полчаса после этого — старший следователь прокуратуры Кировского района Свердловска Аркадий Михайлович Бергер. Бергер был сорока одного года, по образованию инженер-металлург (распределён в шестьдесят втором в Свердловск из Москвы, в шестьдесят восьмом заочно окончил юрфак УрГУ), в прокуратуре — восемнадцатый год, тяжеловатый, в роговых очках, с привычкой подносить к носу спичечный коробок, когда задумывался. Спички были «БалабАново», тёмно-зелёные, с белым гербом.
Бергер посмотрел на тело. Посмотрел на шарф. Посмотрел на кружку.
— Валя, — сказал он эксперту-криминалисту Корнеевой, женщине пятидесяти лет в белом халате, — ты тут что видишь?
— Шарф, — сказала Корнеева. — Удушение. Борозды на шее идут наверх и от себя, по диагонали назад. Самоудушение шарфом так не делают. Самоудушение шарфом — горизонтальные борозды, петля затягивается до предела, потом расслабляется. Здесь — натяжение от руки сзади.
— То есть его душили сзади.
— Сзади.
— И руки душителя были выше его головы.
— Выше или на уровне. Был кто-то ростом не ниже жертвы. Перельман метр восемьдесят два. Душитель, скорее всего, метр восемьдесят и выше, плотный.
— Кружка с чаем, — сказал Бергер.
— Чай в кружке остыл полностью. На улице плюс два, окно было приоткрыто. Кружку он начал пить, скорее всего, вчера вечером, потому что дверь была не заперта, а мы сегодня утром нашли его в верхней одежде — пиджак на спинке, галстук развязан, как когда работают допоздна.
— Маргарита Семёновна, — сказал Бергер, — это его жена?
Маргарита Семёновна Перельман сидела в коридоре на стуле, и лицо у неё было такое, какое бывает у женщин, у которых только что отняли восемнадцать лет общей с мужем работы, и весь этот горячий, восклицательный, советский академический мир — мир семинаров, мир рукописных листов, мир «вы понимаете, Юра, что я ВАМ говорю?», мир споров о вилке термОпары до трёх ночи, мир ваковских отзывов и блестящих защит, — весь этот мир для неё в одно утро превратился в труп в кресле и в чашку с холодным чаем. Её привезли из института, где она работала химиком-аналитиком в смежной лаборатории при Уральском политехническом. Бергер вышел к ней.
— Маргарита Семёновна, — сказал он, — я буду спрашивать.
— Спрашивайте.
— Юрий Семёнович в последнее время был в Челябинске?
— Был. Неделю. С пятого по двенадцатое марта.
— Зачем?
— Перепроверка результатов. У него с осени был отчёт в работе по жаростойким сплавам ЭП-836.
— Что за отчёт?
— Отчёт о фальсификации. Юра… — она остановилась. — Юра считал, что в институте подделывают результаты испытаний на жаростойкие сплавы марки ЭП-836. На отдельных испытаниях. Это идёт в оборонку. Авиационные двигатели. По аттестации ВАК и под контролем Госкомитета по науке и технике. Если результаты на жаростойкость подделаны, то реальные двигатели не выдерживают температурных режимов. Юра посчитал, что около тридцати восьми процентов подделаны. Он в Челябинске независимо проверил.
— И что?
— Подделаны.
— Кому он отчёт направил?
— Утром во вторник, двенадцатого марта, отправил оригинал отчёта по почте в Госкомитет по науке и технике, в Москву, в отдел аттестации, на имя референта по металлам НикОнова. Заказным письмом, с уведомлением. Я лично провожала его на главпочтамт.
— А копия?
— Копия в его портфеле. Машинописная. И ещё одна — рукописная, в нашем сейфе дома. Я её дам.
— Дайте.
— Сегодня же. Сейчас.
В оргструктурной схеме института, которую Бергер видел при осмотре на первом этаже, значился В. А. Жмуров — заместитель директора по научной работе, руководитель программы ЭП-836.
— Маргарита Семёновна. Расскажите мне про Виктора Аркадьевича Жмурова.
Маргарита посмотрела на следователя.
— Жмуров — заместитель директора по научной работе. Доктор технических наук. Член-корреспондент Уральского отделения Академии. Идёт в академики на следующий год. Это его лаборатория ЭП-836.
— Понятно.
— Аркадий Михайлович.
— Да?
— Это он.
— Я понимаю.
— Я знаю, что это он. Юра последние полгода дома по вечерам не спал. Он говорил мне всё, и я знаю, что Жмуров на него давил последние два месяца. Через секретаршу, через директора, через косвенных. Юра не отступал. Юра написал отчёт.
— Маргарита Семёновна, — сказал Бергер. — Я понимаю, что вы это знаете. Но я должен это доказать. Потому что у Жмурова доктор наук, член-корреспондент, защита будет железная.
— Доказывайте, Аркадий Михайлович. Я вам помогу.
В этот же день Бергер с оперативником угрозыска Михайловым и двумя понятыми осмотрели кабинет Перельмана. Тот самый кабинет, в котором ещё вчера, в среду до восьми вечера, Юрий Семёнович работал, переписывал титульный лист отчёта, пил чай из той самой кружки, которая теперь стояла холодная. Для Бергера — инженера-металлурга, проучившегося пять лет на сплавах в Бауманском и не понаслышке знавшего, что такое «правда о результате», — эта кружка была не просто кружкой. Она была частью мира, который, возможно, пытался уничтожить Жмуров и который, по убеждению Бергера, ещё можно было вернуть. Потому что отчёт-то ушёл в Москву! Лежал в отделе аттестации Госкомитета! Никто этого не знал, кроме Маргариты Семёновны, и теперь — Бергера. Портфель Перельмана стоял на стуле у двери. Открыли — записные книжки, несколько научных статей, расчёты, графики. Синей папки с отчётом ЭП-836 в портфеле не было.
Маргарита Семёновна посмотрела в портфель и побледнела.
— Папка всегда лежала здесь. Синяя, в дерматине, с тиснением «ЭП-836». Юра с ней не расставался последний месяц. Если её нет — кто-то забрал.
— Жмуров знал, что вы отправили оригинал в Москву?
— Юра рассказывал только мне. Никому больше.
— Хм, — сказал Бергер.
— Что «хм»?
— Если Жмуров не знал об оригинале — если Маргарита Семёновна права и Юрий никому больше не говорил, — он рассчитывал, что уничтожив машинописную копию здесь, он стирает все следы. Это многое объясняет.
Бергер тут же отправил в Москву, в Госкомитет по науке и технике, телеграмму с просьбой выдать заверенную копию заказного письма Перельмана с отчётом. Телеграмму подписал прокурор Кировского района Свердловска. Из Москвы пришёл ответ через два дня: «Письмо за номером 12-34-198 от 12 марта 1985 г. получено отделом аттестации, отчёт зарегистрирован, заверенная копия высылается». Параллельно Маргарита Семёновна передала Бергеру рукописную копию из домашнего сейфа — она легла в дело как дополнительное доказательство.
Параллельно Бергер допрашивал.
Жанна Куликова — секретарша Жмурова, женщина двадцати девяти лет, выпускница Свердловского пединститута, в институте третий год. Жанна была первой, кого Бергер пригласил в прокуратуру. Жанна пришла в синем шерстяном платье и испуганная.
— Жанна Тимофеевна, — сказал Бергер. — Кто из института заходил последним к Юрию Семёновичу тринадцатого марта вечером?
— Я не знаю.
— Виктор Аркадьевич Жмуров заходил?
— Я работала до семи вечера в его приёмной. Он был у себя на четвёртом этаже до восьми. В восемь он отпустил меня, я ушла домой. Он остался.
— Что он делал в кабинете один до восьми вечера?
— Звонил. По телефону. Один звонок куда-то долгий, минут двадцать. Я слышала через дверь — слов не разбирала, но голос был громкий.
— А после моего ухода?
— Я ушла в двадцать ноль пять. Что было после — не знаю.
— Жанна Тимофеевна, — сказал Бергер, — в начале марта Виктор Аркадьевич не просил вас достать какую-нибудь папку из лаборатории Перельмана?
Жанна посмотрела на следователя. Лицо у неё дрогнуло.
— Нет, — сказала она.
— Жанна Тимофеевна.
— Не помню.
— Жанна Тимофеевна, в советском уголовном кодексе есть статья 188. Она про укрывательство и недонесение. Это до трёх лет.
— Я… я не уверена.
— Жанна Тимофеевна, я не давлю на вас. Я говорю, что если вы сейчас вспомните что-нибудь конкретное, мы это запишем как добровольное содействие следствию. И вы пойдёте свидетелем, а не соучастницей.
Она помолчала. Потом сказала:
— Просил. Дважды. В начале марта. Просил «достать копию из делопроизводства Перельмана по теме ЭП-836». Я не доставала. Я сказала ему, что у Юрия Семёновича в кабинете все материалы лежат лично, ключ от кабинета только у него. Виктор Аркадьевич сказал — «найди способ».
— Что значит «найди способ»?
— Я… я не знаю.
— Вы переписку с ним в эти дни вели?
— Только устно.
— Хорошо. Это пойдёт в протокол.
После Жанны Бергер допросил вахтёра-пенсионера Бабурина — он дежурил в северном крыле в ночь с тринадцатого на четырнадцатое марта. Бабурину было шестьдесят семь лет, ветеран войны, протезированный по правой ноге, в институте подрабатывал пять лет.
— Михаил Захарович, — сказал Бергер, — вы видели Жмурова в коридоре первого этажа в районе двадцати тридцати тринадцатого марта?
— Видел, — сказал Бабурин не задумываясь. — Шёл по коридору к чёрному выходу с папкой.
— Какой папкой?
— Синяя, в дерматине. Скоросшиватель. Я его узнаю — у нашего директора такая же. У Виктора Аркадьевича своя обычно коричневая, кожаная.
— А почему через чёрный выход?
— Чёрный выход не закрыт с восьми до девяти вечера. Я его открываю в восемь, чтобы пожарник к девяти проверял замки. Виктор Аркадьевич это знает.
— А вахта на чёрной двери есть?
— В это время — нет. Я на парадной сижу.
— Михаил Захарович, у вас был журнал прохода?
— Не журнал. Журнал ведёт пожарник. У него отметка — в двадцать один ноль ноль чёрная дверь не заперта изнутри. Кто-то выходил. Это значит, после восьми тридцати, потому что я в двадцать тридцать дверь сам подёргал — была заперта изнутри.
— То есть после двадцати тридцати кто-то её отпер с внутренней стороны и вышел.
— Так.
— И этот кто-то — Жмуров с папкой?
— Я видел Жмурова в коридоре первого этажа около двадцати тридцати, шёл к чёрному. Если он шёл к чёрному, он там и вышел.
В тот же день оперативник Михайлов с понятыми произвёл обыск кабинета Жмурова на четвёртом этаже северного крыла. В верхнем ящике стола — синяя папка-скоросшиватель в дерматине. Внутри — пятнадцать машинописных страниц отчёта Перельмана по ЭП-836. На обложке папки — характерные потёртости от долгого ношения у Перельмана: уголки обмяты, на корешке тиснение «ЭП-836». Это та самая папка.
Жмуров был в этот момент в директорате на совещании. Когда вернулся, увидел опечатанный кабинет. Его пригласили в прокуратуру.
Виктор Аркадьевич Жмуров был сорока семи лет, плотный, лысоватый, в очках в золотой оправе, с трубкой в руке (трубку он демонстративно курил «Капитанскую» — болгарский табак), разговаривал на «вы», цитировал Тютчева. На допросе он сел напротив Бергера, положил трубку на стол, сцепил пальцы.
— Аркадий Михайлович. Я готов к беседе.
— Виктор Аркадьевич. Где вы были тринадцатого марта в двадцати тридцати?
— В кабинете на четвёртом этаже.
— До какого времени?
— До двадцати одного часа.
— Кто-нибудь это подтвердит?
— Пожарник. Он ходил по этажу.
— Михаил Захарович Бабурин видел вас в коридоре первого этажа в двадцать тридцать с синей папкой.
— Михаил Захарович пожилой человек. Он мог ошибиться.
— У вас в кабинете в верхнем ящике лежит папка ЭП-836 с пятнадцатью страницами отчёта Перельмана.
Жмуров молчал секунд пять.
— Эта папка попала ко мне законным путём, — сказал он. — Юрий Семёнович принёс её мне сам в среду вечером, тринадцатого марта, для согласования.
— Юрий Семёнович принёс вам отчёт о фальсификации ваших же результатов для согласования?
— Да.
— Странная процедура.
— Аркадий Михайлович, в академической среде…
— Виктор Аркадьевич. Я тоже из академической среды. У меня кандидатская по металлургии. Юрий Семёнович был не пацан. Он не несёт обвинительный отчёт обвиняемому до отправки в Москву.
— Тем не менее.
— Жанна Куликова показала, что вы в начале марта дважды просили её достать копию материалов лаборатории Перельмана.
— Жанна меня недопоняла.
— Хорошо. Завтра будет очная ставка с Жанной Куликовой и Михаилом Захаровичем Бабуриным.
— Я готов.
— И ещё один момент, Виктор Аркадьевич. Корнеева сделала смыв с узла шарфа Перельмана. На узле — частицы кожи и волоса третьего лица. Я предлагаю вам сейчас сдать образец на сравнение. Добровольно.
Жмуров посмотрел на следователя внимательно.
— Я по совету адвоката отказываюсь.
— У вас есть адвокат?
— Я его уже вызвал из Москвы.
— Хорошо.
Адвокат у Жмурова был известный — Эдуард Сергеевич РозенблАт, шестидесяти лет, ленинградский, с большой практикой. Розенблат прибыл в Свердловск через два дня. Защита строилась на следующих линиях:
первое — отчёт Перельмана о фальсификации не доказан, экспертиза в Челябинске спорная, нужна повторная;
второе — папка попала к Жмурову законно (версия «Перельман сам принёс»);
третье — следы на узле шарфа могут быть «контактного происхождения» (работали вместе);
четвёртое — выход через чёрный — «пошёл подышать»;
пятое — мотив у других сотрудников тоже был.
Бергер это всё знал и готовил каждое возражение пунктом.
Возражение по первому: пришла из Москвы заверенная копия отчёта Перельмана, зарегистрированного в отделе аттестации Госкомитета по науке и технике двенадцатого марта 1985 года. Параллельно Москва направила в Челябинск независимую комиссию из трёх человек (двое профессоров МАИ и один из ВИАМ). Комиссия в начале апреля подтвердила: тридцать восемь процентов результатов в лаборатории Жмурова за 1980–1984 годы фальсифицированы. Ущерб — четыре миллиона двести тысяч рублей по линии оборонзаказа в эпизодах поставки жаростойких сплавов.
Возражение по второму: эксперт Корнеева в Свердловском бюро криминалистики провела анализ обмятости папки, найденной у Жмурова, и сравнила со следами в портфеле Перельмана — характерный прогиб кожи, отпечаток корешка, след клея от наклейки. Папка принадлежала Перельману и до последнего дня лежала в его портфеле. Следовательно — папка изъята из портфеля Перельмана и перенесена в кабинет Жмурова. Версия «Перельман сам принёс» рассыпается: зачем ему нести папку без портфеля, если папка всегда лежала внутри?
Возражение по третьему: Корнеева через лабораторию Свердловского медицинского института провела микроскопию частиц кожи и волоса с узла шарфа и сравнила с образцами Жмурова, изъятыми после санкции прокурора и постановления о сравнительном исследовании. Совпадение по группе крови (А вторая, резус положительный) и по морфологии волоса. Не «совместная работа», а «прямой контакт с шарфом».
Возражение по четвёртому: Бергер вызвал ещё двух свидетелей — пожарника, который в двадцать один ноль ноль зафиксировал, что чёрная дверь не заперта изнутри, и инженера-сантехника, который видел Жмурова с папкой на парковке у северного крыла в двадцать один десять, садящегося в свою белую «Волгу». От чёрного выхода до парковки было две минуты хода. Записан адрес дачи Жмурова в Чусовом, куда он в эту же ночь уехал.
Возражение по пятому: у других сотрудников лаборатории мотива на убийство Перельмана не было; у директора института профессора Голицына — был, но Голицын в эту ночь был в Москве на коллегии Минметаллпрома (документально подтверждено).
Дополнительный эпизод: Жмуров, находясь под подпиской о невыезде, на пятые сутки пытался передать Жанне Куликовой записку через её мать (мать Жанны работала в столовой при институте). В записке — «Жанна, я ничего им не говорил, держись своей версии, помоги, премия будет». Записка была перехвачена сотрудниками угрозыска (Жанна с пятого дня была под наблюдением). Записка приобщена к делу как давление на свидетеля и попытка фальсификации показаний.
Кировский районный суд Свердловска вёл процесс в августе 1985 года. Председательствовала судья Валентина Антоновна Григорьева. Присутствовали представители ВНИИМТ, Госкомитета по науке и технике, Уральского отделения Академии наук, Военно-промышленной комиссии. Зал был переполнен.
Жмуров В. А. — десять лет лишения свободы строгого режима с конфискацией имущества и поражением в правах на пять лет, лишение учёной степени и научного звания (по постановлению ВАК от октября 1985 года). Статья 102 (умышленное убийство в связи со служебной деятельностью), статья сто пятьдесят два прим (приписки и иные искажения отчётности, причинение существенного ущерба государству), статья 183 (понуждение свидетеля к даче ложных показаний).
Жанна Куликова прошла свидетелем. Через два года она уехала из Свердловска в Челябинск, начала там работать в редакции отраслевого журнала «Цветные металлы».
Лаборатория Перельмана была переименована в «Лабораторию металлографии имени Ю. С. Перельмана». На стене у кабинета двести семнадцать была повешена мемориальная табличка: «В этом кабинете работал Юрий Семёнович Перельман, кандидат технических наук, заведующий лабораторией металлографии. 1932–1985». Дочь Перельмана Анна окончила филологический факультет ЛГУ в восемьдесят седьмом и после диплома переехала в Свердловск. В восемьдесят девятом устроилась в институт работать литературным редактором в отраслевом журнале при ВНИИМТ.
Маргарита Семёновна Перельман прожила в Свердловске до девяносто восьмого, потом переехала к дочери в Москву.
Жмуров отбыл свой срок до конца — в девяносто пятом вышел из исправительно-трудовой колонии номер два в Нижнем Тагиле, нездоровый, с диабетом. В Свердловск не вернулся; устроился у дальней родни в Кургане, работал в тамошнем заводском ОТК сменным мастером. На вопрос, почему именно ОТК, отвечал коротко: «Контролировать чужие результаты — моё».
ВНИИМТ под давлением выявленных нарушений в восемьдесят шестом получил нового директора. Программа ЭП-836 была переоценена с участием московских, ленинградских и киевских металлургов. Авиационные жаростойкие сплавы прошли повторную сертификацию. По линии Военно-промышленной комиссии было возбуждено ещё четыре уголовных дела по эпизодам, связанным с фальсификацией научных результатов в смежных институтах в Магнитогорске, Челябинске и Перми.
В 2005 году на конференции «Двадцать лет правде» в гостинице «Россия» в Москве выступил доктор технических наук Игорь Анатольевич Сафронов — тот самый аспирант, который в восемьдесят пятом году нашёл Перельмана в кабинете двести семнадцать. Сафронов прожил эти двадцать лет в науке, прошёл все ступени, защитил докторскую, возглавил лабораторию в смежном НИИ. На конференции он рассказал историю отчёта ЭП-836 и историю забытого документа — забытого Жмуровым, но не забытого Госкомитетом, потому что, как выяснилось, бюрократия в Советском Союзе была хороша своей оборотной стороной: ничего не пропадало бесследно, если было зарегистрировано как «входящее».
После доклада Сафронов вышел в курилку гостиницы, посмотрел в окно. Над Москвой шёл редкий апрельский снег — тот, который весной бывает только один раз и сразу тает. Сафронов вспомнил, как в марте восемьдесят пятого над Свердловском шёл такой же редкий снег, как пахло талой водой у проходной института, как Бергер тогда подошёл к нему в коридоре и сказал коротко: «Игорь Анатольевич, спасибо. Без вашего звонка мы бы потеряли двое суток». И как через две недели Бергер передал Маргарите Семёновне заверенную копию отчёта мужа из Москвы, и Маргарита Семёновна, держа эту копию в руках, в первый раз за две недели заплакала.
На подоконнике лежал забытый кем-то спичечный коробок — «БалабАново», тёмно-зелёный. Сафронов улыбнулся. Взял кофе из пластмассового стаканчика и думал о том, что Жмуров где-то в Кургане сейчас, наверное, пишет очередное прошение в ВАК о восстановлении степени, и что это прошение не будет удовлетворено. Что-то в этой жизни остаётся прямым, и забытый документ в Госкомитете — он именно из этого. Из того, что остаётся. Из того, что не растворяется в чае с тазепАмом, не сжигается в чьей-то печи, не уносится ночью через чёрный ход с синей папкой под пиджаком.
Перельман отдал восемнадцать лет этому отчёту. И отчёт его пережил.