— Вы что, издеваетесь?! Шесть детей! Шесть! А вы мне про какие-то очереди рассказываете!
Голос на весь коридор. Женщина за стеклом, бледная, пытается что-то объяснить. Та не слушает.
— У меня дети в одной комнате спят! Вы понимаете?! Государство обязано обеспечить жильём многодетных!
Я тогда отвела глаза. Мне было неловко. Не за неё — за себя. За то, что сижу с моей субсидией на отопление и жалуюсь на жизнь. У неё шестеро детей, а я одна. Кому из нас нужнее?
Дома я рассказала соседке Вале. Она усмехнулась.
— Да ты что, Лен, она уже третий год требует дом. Говорит — положено. А сама в нормальном доме живёт. Участок — во! Родители оставили.
— Ну... может, правда тесно? Шестеро же.
— Шестеро от трёх мужиков, — Валя прищурилась. — Третий сейчас такой же. Они вместе по судам ходят. То на садик подают, то на школу, то материальную помощь мало начислили.
Я тогда промолчала. Не хотела обсуждать. Мне всегда казалось, что судить чужую жизнь — последнее дело.
Но потом мне рассказали ещё истории.
В садике её младший укусил воспитательницу. Серьёзно укусил — синяк был неделю. Воспитательница пожаловалась заведующей. Та вызвала мать на разговор.
Она подала в суд. На садик. За то, что её ребёнка «довели».
— Он у меня активный, — говорила она на всю приёмную, когда я в следующий раз оказалась в администрации. — Реактивный мальчик! А они его не понимают! Недосмотрели!
Я сидела и думала: а как его досмотреть, если он кусается?
Но вслух не сказала. Потому что боялась. Боялась, что скажу — и она развернётся ко мне. И я не найду слов. Потому что у неё шестеро детей, а у меня ноль. Кто я такая, чтобы судить?
Потом был случай в школе. Её старшие — двое мальчишек — на уроке русского послали учительницу матом. Учительница написала в дневник, вызвала родителей.
Она пришла. И устроила скандал.
— Вы их недовоспитали! — кричала она на директора, я слышала это от Вали, которая работает в школьной столовой. — У меня дома строгий этикет! Гармония! Это вы их распустили!
Валя тогда сказала:
— Лен, ну ты понимаешь, что это бред?
Я кивнула. Но внутри всё равно что-то сжималось. Потому что я не знала, как это — шестеро детей. Может, она действительно не справляется? Может, ей правда тяжело, и она защищается, как может?
Я всё время оправдывала её в своих мыслях. А потом увидела их во дворе.
Младший — тот самый, реактивный — гонял голубей с палкой. Орал матом. Ему года четыре, наверное. Один из средних сидел на лавочке и методично плевал в сторону подъезда. Старший курил у гаражей.
Она стояла рядом, в телефоне. Даже не смотрела.
Я прошла мимо. Сердце колотилось. Хотела сказать что-то. Хоть «здравствуйте», но промолчала.
Вечером Валя зашла на чай.
— Слышала? Она теперь с администрацией судится. Говорит, дом им обязаны предоставить как многодетным.
— Но у неё же есть дом...
— Вот и я говорю. Нормальный дом. Участок большой. Но ей мало.
Я налила чай, помолчала.
— А помнишь Семёновых? — спросила Валя. — Которые десятерых воспитывают?
— Ну.
— Двое своих, восемь приёмных. Семейный детский дом. Мужик сам дом построил! На два этажа. Дети все в кружки ходят, одеты-обуты, воспитанные. Фиг отличишь родных от приёмных.
Я кивнула. Я знала Семёновых. Видела их семью на праздниках. Дети улыбались. Все вместе. Как одно целое.
— А эта... — Валя махнула рукой. — Шестеро наплодила и теперь все ей должны.
— Может, ей правда тяжело, — сказала я тихо.
Валя посмотрела на меня странно.
— Лен, ты её защищаешь?
— Нет. Просто... я не знаю, каково это.
— А я знаю, — Валя поставила чашку. — Моя сестра троих одна подняла. Без мужиков, без скандалов. Работала на двух работах. И ни разу ни на кого не подала в суд.
Я промолчала.
Валя ушла. Я осталась одна на кухне. За окном темнело. Где-то во дворе кричали дети — её дети, наверное.
Я думала о Семёновых. О том, как они построили дом. Сами. Как воспитывают десятерых. Как те дети смеются.
А потом думала о ней. О том, как она кричит в администрации. О том, как её младший плюётся и матерится. О том, как она стоит с телефоном, не глядя на них.
Мне было противно. Противно от мыслей. Потому что я не имею права судить. Потому что я не знаю, что у неё в голове. Может, она больна? Валя говорила, что даже психиатры её не могут определить — не подпадает под критерии.
Но если она не больна, то что?
Мне хотелось, чтобы кто-то объяснил мне: почему одни люди строят дома, а другие требуют? Почему одни воспитывают десятерых и справляются, а другие шестерых не могут, но всё равно рожают?
И почему я, когда вижу её во дворе, отворачиваюсь?
Маргарита Солоницына