Сумка летела долго. Я успела увидеть, как чёрный ремень крутится в воздухе, как из бокового кармана вырывается зарядка и отлетает в сторону клумбы, как сама сумка тяжело, плашмя, шлёпается на асфальт у второго подъезда. Звук был мягкий и противный, как будто упал кто-то живой.
Я стояла на балконе в домашних штанах и смотрела вниз. На пятом этаже ветер всегда сильнее, и волосы лезли в рот.
— Иди собирай, — сказал Антон у меня за спиной.
Он сказал это спокойно. Не крикнул, не сорвался. Просто бросил в воздух, как окурок. Так же, как минуту назад бросил мою рабочую сумку.
Внутри сумки был ноутбук. Открытый ноутбук, с разговором по работе, который я вела ровно до того момента, как он подошёл сзади и сказал: «Долго ты ещё?»
Я ответила: «Ещё минут десять, у меня закрытие квартала».
Он постоял.
— Десять минут назад ты тоже сказала десять минут.
— Антон, у клиента горит сдача. Это не просто разговор.
Он молча взял сумку с табуретки в коридоре. Я подумала, что он отнёс её в комнату. Я договорила с клиентом, нажала «отбой», встала, пошла за сумкой — и нашла её на балконе, в его руке, над перилами.
Я открыла рот.
Он разжал пальцы.
И добавил это своё:
— Иди собирай.
Я не закричала. Не заплакала. Я почему-то очень чётко увидела свою чашку на столе — большую, серую, с трещиной у ручки. Чашка тёткина. Тёткиной квартиры. Тёткиных стен. Я стояла в своей квартире и смотрела на своего мужа, и впервые за восемь лет мне было не страшно, не обидно, а тихо.
Я вышла из квартиры в тапках.
На лестничной клетке пахло котлетами от Раисы Петровны снизу. Я спустилась пешком — лифт всегда долго едет, а я не хотела стоять рядом с ним в зеркале.
Сумка лежала на боку. Молния расстегнулась, ноутбук торчал углом. Я присела, аккуратно собрала вещи: зарядку из клумбы, флешку из травы, ежедневник, ключи. Корпус ноутбука был треснут с угла, но экран ещё светился. Звонок клиента уже отвалился.
Из-за угла выглянула Раиса Петровна. Она поливала свои петунии в горшках у подъезда.
— Лидочка, это что у вас сверху сейчас… летело?
— Сумка, Раиса Петровна.
— Сама?
Я подняла на неё глаза.
— Нет.
Она пожевала губами. Раиса Петровна никогда не лезла, но всё видела, и всех знала, и помнила ещё мою тётку. Тётка её кормила пирогами, когда у Раисы Петровны умер муж.
— Ты осторожнее, — сказала она. — Сумка-то ладно. Сумка железная.
Я встала и пошла обратно. На пятом этаже я остановилась перед своей дверью, посмотрела на замок. Замок был старый, ещё тёткин, латунный, с круглой накладкой. Один ключ. У меня. У Антона тоже один — я давала, когда он переехал.
Я вошла.
Антон сидел на кухне и наливал себе чай.
— Собрала?
— Собрала.
Я положила сумку на стол. Поставила рядом ноутбук. Открыла его. Экран был в трещине наискось, но работал. Я открыла почту, написала клиенту: «Извините, технические проблемы, перезвоню через пятнадцать минут с другого устройства». Закрыла крышку.
— Лида, ну ты что, обиделась? — сказал он. — Я же не со зла. Сколько можно работать. Уже глаза квадратные.
Я молчала.
— Я тебе говорю по-человечески: жена должна быть жена. А ты целый день там сидишь. Ужин где?
— В холодильнике.
— Так разогрей.
Я смотрела на него и думала: восемь лет. Восемь лет назад он был другой. Восемь лет назад он не швырял мою косметичку в раковину, потому что я «слишком долго красилась». Восемь лет назад он не выкидывал мой ежедневник в мусорку, потому что я «заработалась». Не спихивал с подоконника пакет с продуктами, потому что я «забыла его убрать». Каждый раз говорил одно и то же: иди собирай.
И я шла. Собирала. Мыла косметичку. Доставала ежедневник из-под кофейной гущи. Поднимала с пола помидоры.
— Лида?
— Сам разогрей.
Он поднял брови.
— Что?
— Сам. Разогрей.
Он засмеялся. Не зло — снисходительно. Так смеются, когда ребёнок впервые сказал «нет».
— Ладно, — сказал он. — Разогрею. Только потом не жалуйся, что я тебя не понимаю.
Я ушла в комнату.
Я села на край кровати и десять минут просто сидела. Потом достала телефон и позвонила Оле.
— Оль, у тебя коробки есть?
— Какие коробки?
— Большие. Из-под бытовой техники. Любые.
— Лид, ты что, переезжаешь?
— Нет. Антон переезжает.
В трубке стало тихо.
— Я приеду, — сказала Оля. — Через сорок минут.
Антон уехал к матери на следующий день, в субботу, как обычно. По субботам он возил матери продукты и оставался у неё до вечера: смотрел с ней футбол, ел её борщ, жаловался на меня. Я знала, что жаловался, потому что мать его потом писала мне сообщения вроде: «Лидочка, ну надо же мужа уважать».
В этот раз я была даже рада, что он уехал.
Оля приехала в одиннадцать с тремя коробками и рулоном скотча. Села на табуретку в коридоре и посмотрела на меня.
— Лид, ты точно?
— Точно.
— Это из-за сумки?
— Это из-за восьми лет.
Она кивнула.
Мы начали с шкафа. Его рубашки — на плечиках, аккуратно, как он любит. Его джинсы — сложенные пополам. Его носки — в отдельный пакет, чтобы не перепутались. Его дезодорант, его бритва, его пена для бритья, его зубная щётка. Его кружка — большая, с надписью «Лучшему мужу». Кружку я тоже положила.
В ванной — его шампунь, его гель, его станок. На полке в коридоре — его кроссовки, его ботинки, его зимние сапоги.
В кладовке — его коробка с автомобильными запчастями, которую он год назад принёс «на пару дней» и оставил.
Мы упаковали всё в три коробки и большую спортивную сумку. Сумка была его, синяя, он с ней ездил в командировки.
— А документы? — спросила Оля.
— Его документы у него с собой. Паспорт, права. Что в столе — это моё.
Я открыла верхний ящик стола. Там лежали бумаги на квартиру. Свидетельство на тёткину квартиру. На моё имя. Договор дарения от 2014 года, когда тётка ещё была жива и сама привезла меня к нотариусу. Я тогда не понимала, зачем спешить. Тётка сказала: «Чтобы потом не было вопросов». Тётка вообще много чего понимала.
Документы я положила обратно.
В двенадцать пришёл слесарь. Это был знакомый Олиного мужа, он жил в соседнем дворе и согласился приехать в выходной за двойной тариф. Он посмотрел на замок, поцокал.
— Старый, — сказал. — Личинку поменяю, дверь крепкая, ничего не трону.
Через сорок минут у меня был новый ключ. Один. Слесарь отдал мне ещё один запасной — я положила его в шкатулку, ту самую, тёткину, с перламутром.
Старый замок я не выбросила. Положила на полку в кладовке. Не знаю зачем.
Оля помогла мне вытащить коробки и сумку на лестничную клетку. Мы поставили их у стены, ровно, как ставят в магазине товар. Сверху — кружку с надписью «Лучшему мужу».
Я закрыла дверь на новый замок.
Села на кухне. Налила себе чай в серую чашку с трещиной.
Стало тихо. Так тихо, что я слышала, как у соседей сверху стучит часовой механизм.
Антон вернулся в восемь вечера. Я слышала, как он поднимается — он всегда поднимается тяжело, по-хозяйски, шарканьем. Я слышала, как он остановился на площадке. Долго стоял. Потом — звук ключа, тихое шкрябанье. Ключ не входил.
Он попробовал ещё раз.
Ещё раз.
— Лида?
Я сидела на кухне.
— Лид, открой, ключ заело.
Я не двигалась.
— Лида! Я знаю, что ты дома, я свет вижу!
Он постучал. Сначала кулаком, потом ладонью. Потом снова кулаком.
— Лида, открой немедленно!
Я встала, подошла к двери, но не открыла.
— Антон.
— Что за хрень?! Почему ключ не работает?
— Я поменяла замок.
Он замолчал. Я слышала, как он дышит — через дверь.
— Ты что, сдурела? Открой.
— Твои вещи на площадке.
— Какие вещи?!
— Все. Рубашки, джинсы, бритва. Кружка. Запчасти из кладовки. Спортивная сумка.
Он молчал секунд десять.
Потом я услышала, как он повернулся, и он увидел.
— Лида, открой дверь, — сказал он уже тише. Уже зло. — Открой, я тебе говорю. Это и моя квартира тоже.
— Это квартира моей тётки. На моё имя. Договор дарения 2014 года. До нас с тобой.
— Лида, ты что, серьёзно?! Из-за сумки?!
Я молчала.
— Я завтра приду с участковым!
— Приходи. Я покажу документы.
Он ударил в дверь. Сильно. Дверь даже не дрогнула — тёткина дверь, железная, ставили в девяносто восьмом, когда у нас в подъезде в третий раз ограбили квартиру.
— Лида! Открой!
Снизу хлопнула дверь. Я узнала эту дверь — Раиса Петровна.
— Молодой человек, — сказал её голос на лестнице. — Вы чего тут?
— Раиса Петровна, не лезьте.
— Я не лезу. Я слышу. Весь подъезд слышит. Будете дальше шуметь — вызову полицию. У меня внук в погонах, как раз дежурит.
Внука в погонах у Раисы Петровны не было. У неё был зять-таксист. Но Антон этого не знал.
Он замолчал.
Я слышала, как он стоит. Дышит. Потом — как он садится на коробку. Шуршит молнией спортивной сумки. Достаёт телефон.
Через пять минут он сказал в трубку:
— Мам. Мам, тут такое дело. Я приеду. Да, сегодня.
Ещё через десять минут он постучал. Тихо, костяшкой одного пальца.
— Лида.
— Что?
— Открой. Поговорим.
— Не открою.
— Лид, ну я погорячился. С сумкой. Я был неправ. Я извиняюсь.
Я молчала.
— Лида, я на улице. С коробками. Куда я их дену.
И тогда я сказала. Через дверь, ровно, без злости.
— Иди собирай.
В трубке у него — у телефона, в наушнике у материнского голоса — что-то заскрипело. Он снова сел на коробку. Я слышала, как заскрипела картонка.
Он уехал к матери в десять вечера. Спустил коробки сам, в три захода. Спортивную сумку нёс на плече. Кружка «Лучшему мужу» осталась на площадке — забыл. Я её утром забрала, помыла и поставила на полку у окна. Не выбросила. Пусть стоит.
Через два дня он написал: «Лида, я подумал. Давай встретимся, поговорим, я был не прав».
Я не ответила.
Через неделю — ещё: «Лида, ты совсем что ли. Это же из-за ерунды».
Я не ответила.
Через десять дней пришла его мать. Я открыла, потому что Раиса Петровна снизу позвонила в дверь раньше неё и сказала: «Лид, там к тебе свекровь, я её на лавку посадила, чай налила, ты не торопись, спускайся, когда готова».
Я спустилась через полчаса.
Свекровь сидела у подъезда, на лавке, в платке. Раиса Петровна — рядом, с кружкой.
— Лидочка, — сказала свекровь. — Ну надо же по-человечески. Он же муж.
— Был, — сказала я.
— Лида, он мужик. Мужики такие. Подкипел и отошёл.
— Восемь лет подкипал.
Свекровь вздохнула, посмотрела на Раису Петровну, как будто ждала поддержки. Раиса Петровна сделала глоток чая и ничего не сказала.
— Лида, ну куда ему теперь? У меня однушка. Он на диване спит. Сорок один год. Стыдно.
Я посмотрела на неё и ровно сказала:
— На балконе у вас место есть? Пусть собирает.
Свекровь моргнула.
Раиса Петровна тихо хмыкнула в кружку.
Через две недели Антон снял квартиру. Однокомнатную, на окраине, у знакомого с работы. Я узнала это от Оли, ей рассказала её сестра, которая работает с ним в одном салоне.
Я подала на развод. Без скандала, без дележа — делить, как выяснилось, особенно нечего. Машину он забрал, я не спорила: я просто скинула Оле выписки со своего счёта за восемь лет, где было видно, какую часть кредита платила я. На всякий случай. Папка лежит в шкатулке, рядом с запасным ключом.
В квартире стало просторно. Не потому что вещей меньше — их почти столько же. А потому что нет этой постоянной готовности. Готовности услышать «иди собирай». Готовности подбирать. Готовности оправдываться за десять минут разговора с клиентом.
Я работаю на кухне. Иногда до восьми вечера, иногда до десяти. Никто не подходит сзади и не говорит «долго ты ещё». Я ужинаю одна, в тишине. Серая чашка с трещиной стоит рядом с ноутбуком — ноутбук я починила, угол так и остался треснутый, я не стала менять корпус. Пусть будет.
Сумка та, кстати, цела. Я её почистила, ремень перешила. Хожу с ней на встречи с клиентами.
Раиса Петровна снизу теперь иногда приносит мне пироги. Говорит — тёткины рецепты. Я её угощаю чаем в большой серой чашке. Она садится напротив, осматривает кухню и говорит одно и то же:
— Хорошо у тебя, Лид. Спокойно.
И я киваю.
Потому что да. Спокойно.