Недавний юбилей одного из величайших джазовых альбомов всех времён и народов - The Köln Concert Кита Джарретта - натолкнул на мысль о роли сломанного фортепиано в грандиозном успехе этого альбома.
История создания Кёльнского концерта известна всем, но вкратце: в 1975 году молодой пианист Кит Джарретт получил возможность выступить на сцене Кёльнского оперного театра - эта уважаемая и очень востребованная площадка смогла выделить для концерта время лишь начиная с 23:30, всё остальное время было уже давно расписано. Кит Джарретт едва успевал к началу - он перед этим давал концерт в Швейцарии и ему пришлось гнать 500 км. на старой машине, дабы успеть в Кёльн. Во время путешествия у него сильно заболела спина, он был голоден, так как в ресторане перепутали его заказ и перекусить он так и не сумел, а по прибытию на сцену оперного театра обнаружилось, что по ошибке, вместо концертного рояля Bösendorfer 290 Imperial, ему предстоит играть на совершенно расстроенном фортепиано - клавиши западали, педали работали плохо и само фортепиано было слишком тихим для большого зала, плюс имело отвратительный звук. Организатор концерта, совсем юная Вера Брандес, едва уговорила Кита Джарретта, который категорически отказывался играть на таком "чуде", всё же выступить - Джарретт лишь произнёс: "Не забудь это… только ради тебя" - и мы получили этот шедевральный альбом.
Кит Джарретт каким-то невероятным образом сумел превратить недостатки фортепиано в достоинства - безусловно, мастерство импровизации Джарретта сыграло ключевую роль в этом грандиозном произведении (ещё в 1973 году он полностью отказался от нотной записи и стал давать сольные, полностью импровизированные концерты на фортепиано), но интересно - стал бы Кёльнский концерт тем, чем стал, если бы на сцене не появилось это разбитое фортепиано?
Давайте ещё послушаем пару альбомов, которые были созданы при помощи сломанных фортепиано - возможно эти, казалось бы непригодные для высокого искусства инструменты, дают исполнителям, играющим на них, удивительный шанс сделать что-то уникальное и в какой-то мере проявить всё лучшее в себе.
Сначала Доктор Драмер расскажет о чешском пианисте Мирославе Бейнхауере и его альбоме на "убитом" фортепиано, а затем я поведаю историю о альбоме, записанном на сильно-изношенном фортепиано, покрашенном синей краской из баллончика.
Miroslav Beinhauer и его инструменты: фортепиано, пережившее время и шеститоновый фисгармониум Hába.
Есть в современной музыке своего рода отдельное направление — не всегда многим понятное, но весьма интересное.
Здесь музыканты смотрят на фортепиано не как на благородный академический инструмент, а как на живой организм — почти с точки зрения Франкенштейна.
Его можно расстроить, разобрать, заставить скрипеть, щёлкать, стучать, шептать. И именно тогда инструмент начинает говорить интереснее, чем в тот момент, когда его заботливо отполировали и поставили под портрет Шопена.
В эту линию экспериментальных чудачеств хорошо вписывается, к примеру, Miroslav Beinhauer с альбомом Pieces for Broken Piano.
Здесь сама идея уже прекрасна: старый рояль Gebrüder Stingl 1916 года оказался фактически "умершим" инструментом.
Он стоял на улице, под солнцем и дождём и уже не подлежал нормальной настройке, часть клавиш работала плохо или не работала совсем.
Вместо того чтобы списать этот рояль как старую развалину, его приняли таким, какой он есть, со всеми прелестями..
На альбоме Мирослав Бейнхауер играет на нём произведения Terry Riley, Philip Glass, Milan Knížák, Gordon Monahan, Elliott Sharp, Milan Guštar и Yoon-Ji Lee. Релиз проекта вышел на Sub Rosa в феврале 2026 года.
Но что мне показалось особенно интересным: здесь не просто "пианист сыграл Райли и Гласса на странном рояле". Здесь сам инструмент становится соавтором.
Его дефекты уже не мешают музыке, а формируют её. Клавиша не отвечает — значит, молчание тоже входит в замысел. Струна звучит странно — значит, это уже не ошибка, а тембральная особенность.
В обычной консерваторской логике такой рояль надо срочно чинить. В логике Мирослава Бейнхауера, на нём надо срочно играть.
Но история со "сломанным роялем" — не единственная важная линия в его творчестве.
Ещё ранее он оказался связан с почти забытым инструментом, который выглядит как музейный экспонат, но звучит как вызов всей привычной системе. Речь идёт о шеститоновом фисгармониуме Alois Hába.
Алоис Хаба, один из главных чешских экспериментаторов XX века, ещё в 1920–1930-е годы занимался микротоновой музыкой - четвертями, шестыми и другими делениями тона.
Для него европейская двенадцатитоновая система была не концом истории, а только одним из возможных вариантов.
По его замыслу был создан шеститоновый фисгармониум — инструмент, в котором октава делится значительно тоньше, чем на обычном фортепиано.
Самое удивительное здесь то, что единственное сольное сочинение Алоиса Хаба для этого инструмента — Six Compositions for Sixth-Tone Harmonium, Op. 37, написанное в 1928 году, — ждало своей первой мировой записи почти 91 год.
Почти век эта музыка существовала только как возможность: партитура была, инструмент был, но полноценной записи и исполнения не было.
Только когда за неё взялся Мирослав Бейнхауер, эта вещь наконец получила реальное звучание.
И это во многом хорошо объясняет, кто такой Мирослав. Он не просто исполнитель, который любит редкости. Он работает с тем, что долго находилось на краю музыкальной жизни: сломанный рояль, шеститоновый фисгармониум, забытая микротоновая партитура.
Там, где один музыкант увидел бы музейную пыль, он видит рабочий инструмент. Там, где другой сказал бы: "Это невозможно сыграть нормально" - он начинает искать способ услышать то, что именно в этом "невозможно" и спрятано.
Шеститоновый фисгармониум у него — это не исторический курьёз и не музыкальная экзотика для узкого круга специалистов. Это напоминание о том, что "академический авангард" не всегда стареет — иногда он просто долго ждёт своего исполнителя.
https://subrosalabel.bandcamp.com/album/pieces-for-broken-piano
Однажды норвежский пианист Бенджамин Мёрк купил старое фортепиано, над которым кто-то поиздевался - оно было окрашено синей краской прямо из баллончика, клавиши работали плохо, педали тоже, внутри был бардак. Вначале Бенджамин думал восстановить это "чудо", но затем его посетила мысль превратить его в некий другой инструмент, который получил впоследствии название Механическое фортепиано - он полез разбирать внутренности инструмента и вдруг обнаружил множество интересных механических звуков внутри самого фортепиано. С помощью системы самодельных микрофонов он изолировал и усилил механические звуки, которые исходили от педалей, клавиш и прочих предметов, что, в свою очередь, включило эти звуки в музыку как ритмические элементы. Мёрк объединил звуки фортепиано, звук механических частей инструмента, электронные эффекты и т.д. в единое звуковое полотно - так появился альбом Mechanical piano.
Чтобы представить как это всё звучит, достаточно упомянуть музыкантов, оказавших влияние на творчество Бенджамина Мёрка - Эсбьёрн Свенссон, Рюичи Сакамото, Сергей Рахманинов, Нильс-Питтер Мольвер и группа Bicep, ну а лучше просто послушать альбом.
Скажем прямо, джаза в этой музыке немного - значительно заметнее влияние электроники, нью-эйджа, поп-музыки и минимализма, но интересный, экспериментальный, ищущий и импровизационный подход Мёрка вызывает уважение - даже сломанный инструмент не помеха настоящему музыканту сделать если и не шедевр, то по‑настоящему запоминающуюся работу.
Примеры Джарретта, Бейнхауера и Мёрка демонстрируют, что суть музыки - не в безупречности звучания, не в выверенной партитуре, не в дорогом инструменте, а в преодолении себя, силе идеи, жажде эксперимента и глубине переживаний - но никакие "академии джаза" этому не научат.
https://album.link/t/136547625