— Наталья Николаевна, вы только не волнуйтесь, но у нас тут ваша бывшая свекровь у третьего подъезда заседание открыла. Говорит, вы мужика довели.
Голос нашей консьержки, Зинаиды Павловны, звучал в трубке с интонацией театрального суфлера, который сообщает о пожаре на сцене.
— Прямо-таки довела? — уточнила я, делая глоток утреннего кофе.
— Да, говорит до нервного истощения! — радостно доложила консьержка. — Она там с пакетами сидит и каким-то клетчатым пледом размахивает. Возле неё уже Петровна из сорок второй квартиры тормознула и этот… сосед с мопсом. Вы бы спустились, а то она сейчас фонд помощи вашему бывшему организует.
Я положила трубку, неспешно допила кофе и подошла к окну.
В нашем обществе почему-то считается, что если женщина не скандалит и не рвет на себе волосы после развода, значит, она просто бессердечная Снежная королева. А если бывший муж при этом выглядит помятым, то общество тут же готово скинуться ему на жалость, не разбираясь в деталях.
Я накинула легкий кардиган и вышла во двор. Спектакли, поставленные без моего ведома, я предпочитаю смотреть из партера.
Маргарита Васильевна действительно расположилась на лавочке у клумбы с размахом римского сенатора. У ее ног стояли два пухлых пакета из супермаркета, а на спинке скамейки был драматично раскинут старый шерстяной плед.
Вокруг уже собрался небольшой кружок благодарных слушателей.
— Я не за себя прошу, люди добрые! — вещала Маргарита Васильевна, прижимая руки к груди. — Я за сына! Мужчина без дома — это трагедия государственного масштаба! У Натальи квартира огромная, целая комната пустует! Неужели нельзя по-человечески?
Петровна из сорок второй сочувственно цокала языком. Сосед с мопсом переминался с ноги на ногу, явно жалея, что вообще вышел вынести мусор.
— Я ведь женщина не простая, я жизнь знаю! — голос бывшей свекрови набирал высоту. — Я когда в чебуречной работала, ко мне на поклон начальники местных отделений милиции ходили! Да-да! Зайдут после смены, уставшие, фуражки снимут. А я им — чебуреки с пылу с жару! Они кушали, отдыхали душой, благодарили! Я самым уважаемым человеком на районе была! А эта… выкинула родного мужа на улицу, как котенка!
— Доброе утро, Маргарита Васильевна, — я подошла ближе и спокойно встала напротив лавочки. — А кого именно я выкинула?
Свекровь осеклась. Зрители синхронно повернули головы в мою сторону. Мопс тихо чихнул.
— Гермашку твоего! Мужа! — быстро нашлась бывшая свекровь, сверкнув глазами. — Совсем совесть потеряла, Наташа! Мужик мыкается, страдает!
— То есть вы пришли сюда, чтобы предложить мне пустить бывшего мужа обратно? — я слегка склонила голову набок.
— Временно! Пока на ноги не встанет! — Маргарита Васильевна ткнула пальцем в плед. — Я ему даже вещички на первое время собрала!
— А почему временно не у вас? — резонно поинтересовалась я.
— Так он у меня уже месяц живет! — возмутилась свекровь, на секунду забыв про роль великой мученицы. — У меня давление, мне покой нужен! А он ест целыми днями, по телефону бубнит, диван продавил, а полку в ванной так и не прикрутил! Я пенсионерка, мне тяжело!
— Значит, временность закончилась у вас, и вы решили передать ее мне?
В повисшей тишине было слышно, как Петровна из сорок второй квартиры тихонько хихикнула в ладошку. Спектакль начал трещать по швам. Соседи вдруг поняли, что дело пахнет не великой материнской жалостью, а банальной попыткой спихнуть надоевшего великовозрастного сына обратно на чужую шею.
В этот момент из-за угла дома появился сам виновник торжества.
Герман шел медленно, засунув руки в карманы легких брюк. Лицо его выражало скорбь оскорбленного в лучших чувствах дворянина, которого злой рок заставил ночевать в конюшне. Правда, образ слегка портил стаканчик дорогого рафа из модной кофейни в правой руке.
Увидев меня в центре толпы, он недовольно поморщился, но быстро вошел в роль.
— Наташа, мы могли бы договориться тихо, — Герман подошел ближе и скорбно вздохнул. — Но ты сама довела ситуацию до людей. Зачем эти публичные сцены?
Я посмотрела на его стаканчик с кофе, потом на клетчатый плед, а затем в глаза бывшему мужу.
— Герман, ты пришел в мой двор с мамой, пледом и группой поддержки. Тише было бы только в том случае, если бы вы привели с собой духовой оркестр.
Сосед с мопсом отвернулся, пряча улыбку.
— Я просто хочу нормального диалога! — Герман попытался повысить голос. — Я оставил тебе всё! Квартиру, бизнес! Я ушел с одним чемоданом!
— Герман, ты ушел из чужой квартиры и из чужого бизнеса, — спокойно поправила я. — И сейчас твоя мама пытается вернуть тебя обратно, потому что ты отказываешься прикрутить полку и много ешь.
Маргарита Васильевна вспыхнула, как спичка.
— Да как у тебя язык поворачивается?! Я по-человечески пришла! Как женщина к женщине!
— Давайте по-человечески, Маргарита Васильевна, — я сделала шаг к лавочке. — Герману сорок один год. У него две руки, две ноги и, как он утверждает, выдающийся ум. Если ему негде жить — он может снять квартиру. Если ему не на что снять — он может пойти работать. А если вы хотите ему помочь, то ваша пенсия и ваша жилплощадь — полностью в вашем распоряжении.
Я развернулась к бывшему мужу.
— Гера, взрослый мужчина — это не бандероль, которую мама может вернуть бывшей жене через соседей, потому что адресат слишком много ест. Заканчивайте этот цирк.
Соседи начали медленно расходиться. Спектакль был окончательно провален. Петровна вдруг вспомнила, что у нее на плите суп, а консьержка Зинаида Павловна деловито пошла протирать пыль на почтовых ящиках.
Герман стоял багровый. Он злился, потому что снова не получил доступ к комфортной жизни, а его страдания не вызвали у публики ничего, кроме насмешек. Маргарита Васильевна злилась еще сильнее, потому что осознала страшное: сына придется вести обратно домой.
— Пошли, Гера, — процедила она, подхватывая пакеты. — Змея она и есть змея. Я тебе говорила!
Она сделала пару шагов, потом обернулась и рявкнула:
— Плед забери! Я его в ГУМе по акции брала, нечего тут чужим людям оставлять!
Герман, стараясь сохранить остатки величественности, неловко сгреб колючий клетчатый ком одной рукой, стараясь не расплескать кофе в другой. Он поплелся за матерью, сутулясь и пряча глаза.
— Ну вот, — тихо сказал сосед с мопсом, когда процессия скрылась за углом. — А вы говорили — мужчина без угла. Теперь он при жилье. У него хотя бы плед есть.
Я улыбнулась соседу, почесала мопса за ухом и пошла к своему подъезду.
Внутри не было ни вины, ни злости. Только абсолютное, прозрачное спокойствие. Бывшие родственники в очередной раз попытались принести мне чужую ответственность, завернутую в жалость. Но на этот раз весь двор увидел, что я эту посылку принимать не собираюсь.