И давно ты одна? - спросила новая врачиха в поликлинике, заполняя карту. Галина Петровна поправила воротник кофты и ответила коротко: живу одна, да. А на вопрос, есть ли кто из родственников, назвала дочку и отвернулась, будто этого хватит.
На обратном пути она зашла в аптеку. Таблетки от давления кончились три дня назад, и Галина Петровна всё откладывала, потому что рецепт остался дома, а идти в поликлинику без рецепта бессмысленно. Но сегодня выписали новый. Фармацевт назвала сумму, и Галина Петровна полезла в кошелёк, перебирая купюры пальцами медленно, будто считала не деньги, а дни до пенсии.
Восемьсот сорок рублей. А до двенадцатого числа ещё девять дней.
Она купила таблетки, вышла на крыльцо и постояла, держась за перила. Октябрь в Калуге пах мокрой листвой и выхлопным газом от маршруток. Но Галина Петровна не замечала ни запаха, ни того, как ветер задувал под кофту. Она прикидывала в уме: хлеб, молоко, картошка есть, крупа есть, масло подсолнечное купила на прошлой неделе. Хватит. А если экономить на хлебе, можно растянуть. Она всегда умела растягивать.
***
Квартира встретила её звуком капающей воды. Не громким, не тревожным. Так, тихонько: кап, кап, кап. Будто кто-то отстукивал ритм на кухне.
Галина Петровна сняла ботинки, прошла по коридору в шерстяных носках и остановилась у порога кухни. Под раковиной натекла лужица, небольшая, размером с тарелку. Тряпка, которую она подложила вчера, промокла насквозь и лежала на линолеуме тёмным комком.
Она присела на корточки, охнула от боли в колене, посмотрела под раковину. Труба текла в том же месте. Ещё утром Галина Петровна обмотала стык изолентой, но изолента отклеилась и висела, как бинт на ране.
- Ну вот, - сказала она вслух.
Никто не ответил. Она привыкла разговаривать сама с собой. Не от чудачества, нет. Когда живёшь одна в двух комнатах и единственный собеседник - телевизор, голос нужно хоть иногда слышать. Свой собственный. Иначе забудешь, как звучишь.
Галина Петровна выжала тряпку в ведро, подставила под трубу эмалированную миску и села на табуретку. Руки были мокрые и холодные. Кофта пахла поликлиникой: хлоркой и чем-то казённым, что выветривается только после стирки.
Позвонить в управляющую компанию она пыталась ещё вчера. Трубку не взяли. Потом перезвонили и сказали: заявка принята, сантехник придёт. Когда придёт, не уточнили. И Галина Петровна не стала переспрашивать, потому что переспрашивать у неё не получалось. Борис всегда переспрашивал. Борис вообще умел разговаривать с этими людьми: с сантехниками, электриками, чиновниками в окошках. Он говорил ровным низким голосом, и ему отвечали. А Галина Петровна терялась, начинала объяснять слишком подробно, и на том конце провода замолкали или бросали трубку.
Бориса не было рядом уже восемь лет. Она не думала об этом словами. Она думала об этом миской под трубой, нераскрученным краном, сломанным замком на балконной двери, который так и остался сломанным с той зимы, когда ещё верила, что дочка пришлёт кого-нибудь починить.
***
Дочка Наталья жила в Москве. Работала менеджером по закупкам в большой компании, названия которой Галина Петровна никогда не запоминала, потому что оно было на английском и ни за что не цеплялось. У Натальи были дети: Лёша, шестнадцать лет, и Полина, тринадцать. Галина Петровна видела их полтора года назад, когда ездила в Москву на Новый год. С тех пор только телефон.
Наталья звонила по воскресеньям. Иногда в субботу вечером, если воскресенье было занято. Разговоры длились минут семь, от силы десять. Как здоровье. Что нового. Ничего нового. Таблетки пьёшь. Пью. Ну и хорошо. Целую, мам.
Внуки не звонили. Лёша в сентябре написал в мессенджере голосовое сообщение на день рождения: двенадцать секунд, из которых четыре - шум на фоне. Полина присылала открытки, те самые, которые генерирует телефон автоматически: блестящие цветы на розовом фоне, подпись 'С днём рождения, бабуля!' шрифтом, похожим на рукописный, но не рукописным. Галина Петровна сохраняла каждую открытку и потом пересматривала, увеличивая пальцами на экране, будто пыталась разглядеть за ними что-то настоящее.
Она не обижалась. Вернее, говорила себе, что не обижается. Дети есть дети. Подростки, у них свои дела. Наталья тоже в их возрасте по полдня не вылезала из своей комнаты и крутила кассеты с какой-то ерундой. А потом выросла и стала звонить. Ну, хотя бы по воскресеньям.
Но в октябрьские вечера, когда темнело рано и телевизор бормотал программу, которую Галина Петровна не смотрела, а только слушала фоном, она садилась в кресло, укрывала ноги пледом и чувствовала, как квартира становится больше. Не шире, не выше. Просто больше. Будто стены раздвигались, а она оставалась на месте, маленькая фигурка в центре чего-то огромного и ненужного.
В такие вечера она доставала альбом.
Тяжёлый, с бордовой обложкой, на которой вытиснено 'Наша семья' золотыми буквами, давно потускневшими до грязно-жёлтого. Борис купил этот альбом в восемьдесят пятом, в Москве, в ГУМе, за какие-то нелепые деньги, и очень гордился. Фотографии были вклеены по порядку: свадьба, Наталья на руках, первые шаги, школа, выпускной. Потом внуки: розовые, крохотные, с закрытыми глазами.
Галина Петровна листала альбом одинаково. Начинала со свадьбы, проходила быстро детские фотографии, задерживалась на Натальином выпускном. А потом перескакивала через одну страницу. Всегда через одну. На той странице было фото: Новый год, тысяча девятьсот восемьдесят седьмой, Борис с гитарой в руках, она рядом, в платье с блёстками, щека к щеке. Оба смеются. Борис так смеялся, что морщины у глаз становились глубокими, и лицо менялось полностью, будто другой человек выглядывал изнутри.
Она не знала, почему перескакивает эту страницу. Нет, знала. Но не позволяла себе об этом думать, потому что думать об этом значило признать, что тот Борис, который смеялся с гитарой, и тот, который последние два года не выходил из комнаты, были одним человеком. И что она не удержала ни того, ни другого.
***
В среду утром Галина Петровна решила позвонить Наталье. Не в воскресенье. Просто так, среди недели, без повода. Она набрала номер и прижала телефон к уху, чувствуя, как пластик нагревается от щеки. Гудки шли долго. Четыре, пять, шесть.
- Алло, мам? Ты чего?
Голос Натальи звучал так, будто она бежала и одновременно читала что-то на экране.
- Да нет, ничего. Хотела узнать, как дела.
- Мам, у меня через три минуты совещание. Может, вечером?
- Конечно, - сказала Галина Петровна. Она сидела на кровати в спальне, прижав телефон к уху двумя руками, потому что одной было неудобно. - Конечно. Ты звони, когда сможешь.
- Хорошо. Целую!
Короткие гудки. Галина Петровна ещё какое-то время держала телефон у уха, потом положила его на покрывало экраном вниз. Встала. Пошла на кухню, посмотрела на миску под раковиной: воды прибавилось. Вылила миску, поставила обратно. Открыла холодильник, закрыла. Открыла снова. Достала половину батона и масло.
Есть не хотелось. Но она заставила себя намазать кусок хлеба маслом и съесть, стоя у окна. За окном двор: песочница, в которую лет десять никто не садился, скамейка с обломанной спинкой, три берёзы, уже почти голые. Октябрь снимал с деревьев последнее.
Наталья не перезвонила вечером.
Не перезвонила и на следующий день.
Галина Петровна не ждала. Она знала, что Наталья не со зла. Просто рабочий день, потом дети, потом ужин, потом усталость, и мамин звонок отодвигается в конец списка, а конец списка наступает уже в темноте, когда неудобно звонить. И утром тоже неудобно. А потом снова рабочий день. Она не обижалась. Она понимала.
Но миска на кухне капала, и Галина Петровна ловила себя на том, что считает капли, как считала когда-то дни до Натальиного приезда.
***
В четверг после обеда пришла Римма Васильевна из квартиры напротив. Без звонка. Постучала три раза, как всегда, и крикнула в дверь:
- Галя, открывай, это я!
Римма Васильевна была на четыре года моложе, но выглядела крепче. Ходила без палочки, красила волосы в каштановый и носила яркие шарфы. У неё было своё мнение обо всём, и она не стеснялась его высказывать.
- У тебя что, потоп? - спросила она, заглянув на кухню.
- Труба подтекает. Я в управляющую звонила.
- И что?
- Сказали, придут.
Римма Васильевна присела на корточки, заглянула под раковину и выпрямилась с таким выражением лица, будто ей показали неудовлетворительную контрольную внука.
- Галя, тебе нужно дочери звонить. Пусть мастера нормального пришлёт. Или денег на мастера. Эти из управляющей придут через месяц, и то если повезёт.
Галина Петровна поставила чайник на плиту.
- Я не буду Наташу дёргать. У неё работа.
- У всех работа. А у тебя труба.
- Справлюсь.
Римма Васильевна села за стол и постучала ногтем по клеёнке.
- Вот это мне в тебе не нравится, Галь. Ты всегда была такая. Справлюсь, справлюсь. А потом сидишь одна и справляешься с тем, с чем не надо справляться одной.
Галина Петровна налила чай в две чашки и подвинула одну к Римме. Чашки были разные: одна белая с синим ободком, старая, из сервиза, который покупали ещё вместе с Борисом, а вторая новая, из тех, что продают в Fix Price, с надписью 'Best Mom' на английском. Наталья привезла в прошлый приезд, сказала: мам, это тебе. Галина Петровна пила из неё каждый день и каждый день не могла прочитать надпись, но не спрашивала, потому что ей казалось, что спрашивать глупо.
- Я ей звонила, - сказала Галина Петровна, глядя в чашку. - В среду. Она была занята. Сказала, перезвонит.
- Перезвонила?
Галина Петровна отпила чай и отвела взгляд к окну.
Римма Васильевна тоже выпила глоток и поставила чашку на стол с лёгким стуком.
- Знаешь, что я тебе скажу. Ты хорошая мать. Ты всю жизнь была хорошая мать. Но хорошая мать - это не та, которая ничего не просит. Это та, которую дети не боятся позвать.
Галина Петровна посмотрела на неё и ничего не ответила. Потом встала и вылила миску из-под раковины.
Римма ушла через полчаса. В прихожей обернулась, хотела что-то сказать, потом передумала, надела берет и вышла. Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
Галина Петровна стояла в прихожей и смотрела на закрытую дверь. За стеной у Риммы включился телевизор, и голос ведущего был слышен так отчётливо, что Галина Петровна разобрала слова: прогноз погоды на завтра. Ночью минус два.
Она прошла в комнату, села в кресло и достала альбом. Открыла. Пролистала до свадебной фотографии. Борис в костюме, который был ему велик в плечах. Она в белом платье, перешитом из маминого. Улыбаются оба, но по-разному: он широко, она чуть-чуть, уголками губ, будто не верит, что это происходит на самом деле.
Она перелистнула несколько страниц и остановилась. Наталья, три года, сидит на полу и держит в руках деревянную утку на колёсиках. Утку эту Борис выточил сам, в гараже у соседа, из обрезка доски. Криво, но утка получилась весёлая, с хохолком. Наталья таскала её за верёвочку по всей квартире и не давала никому.
Где та утка? Галина Петровна не помнила. Наверное, на антресолях, в коробке с Натальиными детскими вещами. Или потерялась при переезде, когда делали ремонт в девяносто первом. Или выбросили, как выбрасывают всё, что перестаёт быть нужным ребёнку.
Она закрыла альбом и легла на диван, подтянув плед к подбородку. За окном темнело. Где-то на верхнем этаже играла музыка, негромкая, какая-то электронная, с повторяющимся ритмом. Галина Петровна закрыла глаза.
***
В пятницу утром в дверь позвонили. Галина Петровна решила, что это сантехник, и открыла, не спрашивая. На пороге стоял молодой мужчина лет двадцати восьми, в растянутой толстовке и мягких штанах, будто только встал с дивана. Волосы длинные, собраны в хвост.
- Здравствуйте. Я Егор. Сверху живу. У вас есть соль?
Галина Петровна смотрела на него и пыталась вспомнить: видела ли она его раньше? Раньше наверху жила семья, муж и жена, оба работали на заводе. Потом квартиру продали, и кто-то въехал, но Галина Петровна толком не знала, кто. Она редко поднималась выше своего этажа.
- Есть, конечно, - сказала она. - Сейчас.
Она пошла на кухню за солью, а Егор стоял в дверях и смотрел на прихожую: тёмные обои, зеркало, вешалка с двумя куртками.
- Заходите, чего на пороге мёрзнуть, - сказала Галина Петровна, не оборачиваясь.
Он зашёл. Снял кроссовки и остался в носках, белых, с дыркой на большом пальце. Галина Петровна заметила дырку и ничего не сказала. Насыпала соль в пакетик, протянула.
- Спасибо. А у вас труба течёт?
Он смотрел на миску под раковиной.
- Течёт, - согласилась Галина Петровна. - Жду сантехника.
- Я могу посмотреть. У меня инструмент есть.
Она хотела сказать 'не надо', потому что привыкла говорить 'не надо'. Но посмотрела на миску, в которой уже стояло воды на палец, и не стала отказываться.
Егор сходил наверх, вернулся с разводным ключом и чем-то ещё, завёрнутым в тряпку. Сел на пол, залез под раковину и минут пятнадцать звенел, стучал и один раз негромко ругнулся. Галина Петровна стояла рядом и смотрела на его носки. Тот, с дыркой, немного сполз.
- Готово, - сказал он, вылезая. На лбу была полоска грязи. - Временно, но продержится. Нужно менять кусок трубы, но это уже серьёзный мастер.
- Спасибо, - сказала Галина Петровна. И добавила, не думая: - Чаю хотите?
Он хотел. Сел за стол, принял чашку, белую с синим ободком, и обхватил её ладонями, будто грел руки. Хотя в квартире было не холодно.
Минуту они сидели без слов, и это было не неловко, а просто: два незнакомых человека за одним столом, каждый со своим чаем. А потом Егор увидел альбом, который лежал на подоконнике. Галина Петровна забыла убрать его вчера.
- Это семейный?
- Семейный.
- Можно?
Она разрешила движением руки. Он открыл, полистал. Остановился на свадебной фотографии.
- Это вы?
- Это я. И Борис. Муж.
- Красивая пара. А костюм у него... с размахом.
- Он ему велик был. Мы одолжили у его двоюродного брата, Генки. Генка был шире в плечах, и костюм висел. Но Борис всё равно надел. Сказал: лучше в чужом костюме, чем свадьба без костюма.
Егор улыбнулся. Не из вежливости. Уголки глаз сощурились, и лицо стало другим.
Он листал альбом дальше. Наталья на руках, Наталья в школьной форме, Наталья на выпускном. Потом перевернул на ту страницу, которую Галина Петровна всегда перескакивала. Новый год, восемьдесят седьмой. Борис с гитарой.
- Это тоже муж? Он играл?
- Играл. Три аккорда, но так, что все пели. У него голос был... не красивый, не сильный. Но когда он пел, хотелось подпевать. Не потому что красиво. А потому что он не стеснялся.
Она запнулась. Сказала больше, чем собиралась. Егор смотрел на фотографию. Потом закрыл альбом, аккуратно, двумя руками, и положил на стол.
- Мне мой дед рассказывал, что в армии все пели. Не потому что хотели. Потому что без песен было совсем невозможно.
- Борис тоже говорил: где молчишь, там и тонешь.
Она произнесла это и запнулась. Борис говорил это часто. Где молчишь, там и тонешь. Она не вспоминала эту фразу лет пять, а тут вылетела сама, без спроса, и повисла в кухонном воздухе.
Егор допил чай, поблагодарил и ушёл. Стоял в прихожей, натягивал кроссовки и сказал:
- Если что, я сверху. Третий этаж, квартира девять. Стучите.
Дверь закрылась. А Галина Петровна осталась за столом с двумя пустыми чашками. Одна белая с синим ободком. Вторая 'Best Mom'. Она всегда ставила две чашки. Со времён Бориса. Даже когда пила одна, вторая стояла через стол, как привычка, которую глупо объяснять и ещё глупее менять.
Она встала, помыла обе чашки и убрала в шкаф. И пока вытирала стол, поймала себя на мысли: чужой парень с дыркой на носке просидел у неё два часа и за это время спросил больше, чем Наталья за три месяца звонков.
Мысль была нехорошая. Несправедливая. Галина Петровна тут же задвинула её подальше, как задвигают чемодан на антресоль. Но чемодан не исчез. Он лежал там, наверху, и она знала, что он лежит.
***
В субботу утром позвонила Наталья.
- Мам, прости, что не перезвонила. Неделя была сумасшедшая. Как ты?
- Нормально, - сказала Галина Петровна. - Всё хорошо.
- Точно?
- Точно. А как Лёша? Как Поля?
- Лёша готовится к контрольной. Поля записалась на танцы. Мам, я хотела сказать: мы, наверное, приедем на ноябрьские. Если получится.
- Хорошо, - сказала Галина Петровна. И добавила: - Не надо специально. Если вам неудобно, не езжайте.
- Мам, ну что ты. Конечно, удобно.
- Нет, правда. У вас свои дела, свои планы. Я не хочу, чтобы вы из-за меня ломали расписание.
Наталья не сразу ответила. Было слышно, как на заднем фоне кто-то хлопнул дверцей микроволновки.
- Мы приедем, мам. Я обещаю.
- Ладно.
- Ты точно в порядке?
- Точно.
Они попрощались. Галина Петровна положила телефон на тумбочку и посидела на кровати, уперев руки в колени. За стеной Римма разговаривала по телефону с внуком, громко и весело, и Галина Петровна слышала каждое третье слово: молодец, ешь, пятёрка.
Она встала и пошла мыть полы. Не потому что надо. Потому что руки должны быть заняты, когда голова не находит себе места.
А потом, вечером, ей стало плохо. Не сразу, не резко. Сначала заломило в висках, потом поднялась температура, и Галина Петровна подумала: простудилась, наверное, в поликлинике, там всегда сквозняк в коридоре. Она выпила парацетамол, легла и закрыла глаза. Но к ночи стало хуже. Жар поднимался, и тело ныло, будто кто-то набил песком каждый сустав.
Утром воскресенья она не смогла встать. Лежала на диване, укрытая двумя одеялами, и мёрзла. Телефон лежал на полу, потому что она попыталась его достать со стола и уронила.
В одиннадцать утра постучала Римма Васильевна.
- Галя! Ты дома?
Тишина. Потом голос, слабый, из-за двери:
- Рим... Я тут.
Римма Васильевна позвонила в скорую. Потом позвонила наверх, Егору. Потом стояла в подъезде и ждала, пока медики поднимутся на второй этаж с носилками.
Галина Петровна не помнила дорогу до больницы. Помнила только потолок машины, белый, с царапиной посередине, и руку фельдшера, которая держала её запястье, проверяя пульс. Рука была тёплая и чужая.
***
В больнице было тихо не так, как дома. Дома тишина принадлежала ей: она могла включить телевизор, или чайник, или радио. Здесь тишина была общая, размеренная, с шагами в коридоре и звоном чего-то металлического за стеной. Галина Петровна лежала на казённой кровати, в казённой рубахе, и смотрела на потолок, белый, ровный, без трещин. Непривычный потолок. У неё дома в спальне трещина шла от люстры к окну, как река на карте. Она знала эту трещину наизусть.
На второй день пришла Наталья. Галина Петровна узнала её шаги в коридоре: быстрые, каблуки. Наталья всегда ходила быстро, будто опаздывала.
Она вошла в палату и остановилась у кровати. На ней было серое пальто и шарф, розовый, который Галина Петровна помнила: дарила на прошлый Новый год.
- Мам...
- Ната, зачем ты приехала? Я же сказала, всё нормально.
Наталья села на стул, поставила сумку на пол и посмотрела на мать. Глаза были красные, и под ними тени, тёмные, как бывает после ночи без сна.
- Мам, мне Римма Васильевна позвонила. Ты лежишь в больнице, какое 'нормально'?
- Ну вот, Римма... Я же просила её не звонить.
- Слава богу, что она позвонила!
Наталья сняла пальто, повесила на спинку стула и взяла мать за руку. Рука Галины Петровны была горячая и сухая, как бывает при температуре.
- Лёшка и Поля внизу, - сказала Наталья тише. - Их пускают по двое. Сейчас придут.
Галина Петровна отвернулась к стене. Не потому что обиделась. Потому что лицо стало мокрым, и она не хотела, чтобы дочь это видела.
- Мам...
- Не надо было ехать. У Лёшки контрольная.
- Мам, перестань.
- Я серьёзно. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Борис говорил...
Она запнулась. Борис говорил: справимся. Не 'справлюсь'. Справимся. Множественное число. Двое. Она переделала это слово в единственное, когда осталась одна, и ни разу не заметила подмену.
Наталья сидела рядом и не отпускала руку. Пальцы у неё были холодные, потому что с улицы, и Галина Петровна чувствовала этот холод как что-то живое, как доказательство того, что дочь здесь, рядом, не в телефоне.
- Мам, почему ты мне не звонишь? Почему ты никогда ничего не просишь? Я каждый раз спрашиваю, как дела, и ты говоришь 'нормально'. Каждый раз. А потом Римма Васильевна звонит мне и рассказывает, что у тебя труба течёт уже неделю, что ты хлеб покупаешь через день, потому что экономишь, что ты сидишь одна с альбомом каждый вечер.
Галина Петровна слушала. Она не перебивала. Римма Васильевна всё рассказала. Ну что ж. Римма всегда говорила больше, чем нужно. Но, может быть, иногда 'больше, чем нужно' - это ровно столько, сколько надо.
- Я не хочу быть обузой, Ната.
- Мам, ты не обуза. Ты моя мама.
- Это одно и то же. Когда человеку за семьдесят и он живёт один, рано или поздно он становится проблемой для тех, кто живёт далеко. Я это знаю. И я не хочу быть этой проблемой.
Наталья отпустила руку, встала, прошлась по палате. Два шага к окну, два обратно. Палата была маленькая: кровать, тумбочка, стул, окно.
- Ты думаешь, что если не попросишь помощь, то и проблемы нет? Мам, проблема не в том, что ты просишь. Проблема в том, что я не знаю. Я сижу в Москве и думаю, что у тебя всё хорошо, потому что ты мне так говоришь. А потом звонит Римма и говорит, что скорая увезла.
Галина Петровна не ответила. Смотрела на потолок. Белый, ровный. Без трещин. Чужой.
- Ты же знаешь, как я работаю, мам. Двенадцать часов, и в выходные. Но это не значит, что у меня нет времени для тебя. Это значит, что я плохо его ищу. И если ты молчишь, мне кажется, что искать не надо.
В дверь постучали. Лёша и Полина. Лёша был в куртке, которая была ему мала: рукава кончались выше запястий. Полина стояла чуть позади, держа в руках пакет с мандаринами.
- Привет, баб, - сказал Лёша и остановился у кровати, не зная, куда деть руки.
Полина подошла ближе. Поставила мандарины на тумбочку, села на край кровати и взяла бабушку за руку. Не сказала ничего. Не отвернулась.
Галина Петровна смотрела на внучку. Тринадцать лет, тонкие запястья, волосы собраны в хвост, как у Егора. Странно, что она заметила. Полина держала её руку и не отпускала, и это было так просто и так невыносимо, что Галина Петровна закрыла глаза и выдохнула, медленно, длинно, будто выдыхала что-то, что носила внутри очень давно.
Лёша сел на стул, где раньше сидела Наталья. Достал телефон, покрутил в руках, потом убрал обратно в карман. Потом спросил:
- Баб, а тебе мандарины можно?
- Можно, - сказала Галина Петровна.
Лёша взял мандарин из пакета, начал чистить. Кожура рвалась неровно, брызгала соком. В палате запахло мандарином: кислым, ярким, новогодним. Запах, который не имел отношения к октябрю, к больнице, к текущей трубе и капающей миске. Запах из какого-то другого места, где всё ещё впереди.
***
Галину Петровну выписали через четыре дня. Наталья забрала её на машине, привезла домой, открыла дверь своим ключом, который был у неё с тех пор, как Борис дал ей запасной, лет двадцать назад. Замок заедал. Наталья повернула ключ с усилием, дверь открылась, и квартира встретила их тишиной. Той самой, домашней, привычной.
Трубу починили. Егор привёл мастера, пока Галина Петровна лежала в больнице. Римма рассказала. Миска из-под раковины стояла на столе, пустая и чистая.
Наталья осталась на два дня. Лёша и Полина уехали вечером первого дня, потому что школа. Перед уходом Лёша постоял в прихожей, натягивая куртку с короткими рукавами, и сказал:
- Баб, я тебе буду звонить. Не писать. Звонить.
- Ладно, - сказала Галина Петровна.
Полина обняла её. Без слов, крепко, прижавшись щекой к её плечу. Объятие длилось секунд десять, может, пятнадцать. Галина Петровна стояла и не двигалась, потому что боялась спугнуть. Потом Полина отпустила, поправила бабушке воротник кофты и ушла.
Наталья убирала квартиру, мыла окна, перебирала лекарства в тумбочке и выбрасывала просроченные. Галина Петровна сидела в кресле и смотрела, как дочь двигается по комнате. У неё были руки Бориса: широкие ладони, длинные пальцы. Галина Петровна замечала это при встречах и всё не могла привыкнуть, как гены пробиваются через всё остальное.
Вечером они сидели на кухне. Наталья пила кофе из чашки 'Best Mom'. Галина Петровна пила чай из белой с синим ободком.
- Мам, я записала тебя на приём к терапевту. На следующую среду. И трубу нужно нормально менять, я договорилась с мастером, он придёт в понедельник.
- Спасибо.
- И ещё. Мы будем звонить по средам и воскресеньям. Не только я. Лёшка и Поля тоже.
- Им неинтересно.
- Неправда. Полина сегодня в машине спросила, почему мы так редко ездим. Знаешь, что я ей ответила?
- Что?
- Что не знаю. Потому что правда не знаю.
Галина Петровна крутила чашку на столе. Вода в чашке кружилась, маленькая воронка.
- Мам, пообещай мне одно. Когда тебе плохо, ты будешь звонить. Не Римме. Мне. Можешь ночью. Можешь в рабочее время. Можешь просто так, без повода. Хорошо?
Галина Петровна подняла глаза. Наталья сидела напротив, и на её лице было выражение, которое Галина Петровна не видела давно. Не тревога и не жалость. Что-то другое. Настоящее.
- Хорошо, - сказала она.
***
Наталья уехала в понедельник утром. Обняла мать в прихожей, застегнула ей верхнюю пуговицу кофты и сказала: позвоню вечером. И Галина Петровна поверила. Не потому что дочь изменилась за три дня. А потому что она впервые за восемь лет позволила дочери увидеть, что происходит на самом деле. И это меняло не дочь. Это меняло расстояние между ними.
Квартира снова была пустой. Телевизор выключен. За окном октябрь. Берёзы голые, песочница пустая, на скамейке ничего не изменилось.
Галина Петровна прошла на кухню. Поставила чайник. Пока вода закипала, она открыла шкаф и достала две чашки. Белую с синим ободком и 'Best Mom'. Поставила обе на стол, одну перед другой. Потом посмотрела на них и убрала вторую обратно в шкаф.
Налила чай в одну чашку. Свою. И села за стол.
На подоконнике лежал альбом. Она протянула руку, взяла его, раскрыла. Пролистала мимо свадьбы, мимо Натальи на руках, мимо выпускного. Дошла до той страницы. Новый год, восемьдесят седьмой. Борис с гитарой. Щека к щеке. Оба смеются.
Она не перевернула дальше. Не закрыла альбом. Смотрела на фотографию, и чай в чашке остывал, и за стеной у Риммы опять бормотал телевизор, и наверху, у Егора, скрипнул стул.
Телефон лежал на столе. Экраном вверх. На экране горела иконка мессенджера: одно непрочитанное. Полина прислала фотографию. Не открытку с блёстками. Обычное фото: она в зеркале, в танцевальной форме, с растрёпанным хвостом, улыбается неловко, одной половиной лица.
Галина Петровна увеличила фото пальцами. У Полины были глаза Бориса. Она раньше не замечала.
За окном шёл дождь. Не сильный, мелкий, привычный. Октябрь в Калуге всегда такой: мокрый и спокойный, будто город привык к осени и не сопротивляется. Галина Петровна отпила чай, закрыла альбом и встала из-за стола. Прошла в прихожую, надела ботинки, накинула куртку.
Ей нужно было в магазин. Купить молока. И хлеба. И мандаринов. На всякий случай.