Петля Очищения не поддавалась.
Элис провела за работой три дня — три долгих, бессонных дня, прерываясь только на еду и короткий сон, — но результат был плачевен. Золотая нить, которая так послушно ложилась в узор Нового Полотна, теперь скользила в пальцах, рвалась, путалась, словно сама магия сопротивлялась ее намерению. Она перепробовала десятки узоров: ажур, жгуты, шишечки, даже сложный норвежский орнамент, который миссис Хаттон помнила еще с тех времен, когда викинги грабили английские берега. Ничего не работало. Полотно гасло, едва она замыкала последнюю петлю, и от него веяло холодом — не зимним, свежим, а мертвенным, могильным, как из склепа, где нет ни надежды, ни света.
— Ты слишком стараешься, — заметила миссис Хаттон на четвертый день, заглянув в хранилище.
Она нашла Элис сидящей на полу, среди мотков распущенной пряжи и скомканных образцов. Вокруг царил хаос — золотые нити, оборванные и спутанные, напоминали паутину, в которую попала сама вязальщица. Элис подняла на старушку глаза, покрасневшие от усталости, и покачала головой:
— Я не понимаю. Петля Освобождения далась мне почти без усилий. А это... это другое. Оно не хочет связываться.
— Петля Освобождения была основана на признании, — миссис Хаттон опустилась на пуфик рядом с ней, и ее верный Бальтазар, следовавший за хозяйкой повсюду, улегся у ног, положив тяжелую голову на колени Элис. — На твоих самых глубоких чувствах. На любви к Константину. А Петля Очищения, если верить дневнику, должна разорвать чары, которые плелись веками. Это совсем другая магия. Она требует не чувств. Она требует истины.
— Какой истины? Я уже признала все, что могла.
— Не все, — старушка поправила очки. — Ты признала свою любовь. Но ты не признала свой страх. И свой гнев. Ты все еще боишься Зои. Ты все еще злишься на нее. И пока ты держишь это в себе, Петля Очищения не замкнется. Потому что очищение — это не только прощение других. Это прощение себя. И принятие собственной тьмы.
Элис смотрела на спутанные нити в своих руках и молчала. Миссис Хаттон была права — как всегда. Она действительно боялась. Боялась, что мадам Зои найдет другой алтарь, другое божество, и все начнется заново. Что она не сможет защитить клуб, Анну, Константина. Что пророчество сбудется самым страшным образом.
И еще она злилась. Страшно, черной, разрушительной злостью на женщину, которая убивала эмпатов столетиями, которая создала Анну и других детей только для того, чтобы принести их в жертву, которая десять лет наблюдала за ней, как паук, ожидая момента, чтобы нанести удар.
Элис подумала о том ноже, что лежал сейчас в кармане Константина, и впервые за все время призналась себе: да, она хотела, чтобы мадам Зои понесла наказание. Не суд. Не заточение. Настоящее, окончательное наказание. И это желание — жаркое, жгучее — сидело внутри, отравляя ее магию.
— Я хочу, чтобы она умерла, — тихо сказала она вслух, и слова эти упали в тишину, как камни в воду.
— Я знаю, — мягко ответила миссис Хаттон. — И это нормально. Ты — человек. Ты имеешь право на гнев. На ненависть даже. Но пока ты держишь это в себе и не работаешь с этим, оно будет управлять тобой изнутри. Хочешь очистить мир от чар Зои? Начни с себя.
Элис закрыла глаза. Она думала о мадам Зои — не о той сгорбленной старухе на холме, а о молодой жрице, которая триста лет назад впервые пришла на Авалон. Что ею двигало? Жажда власти? Страх смерти? Одиночество? Никто не рождается чудовищем, сказала однажды миссис Хаттон. Чудовищами становятся — шаг за шагом, выбор за выбором.
Она вспомнила лица жертв из дневника. Элинор, Джеймс, Мария, Клара. Десятки имен. Десятки жизней. И где-то в глубине души, под гневом и страхом, она нашла то, чего не ожидала. Жалость. Не к Зои — к тем, кого она погубила. К тем, кто мог бы жить, любить, вязать шарфы и растить детей. К тем, кто стал разменной монетой в чужой погоне за бессмертием.
— Я оплакиваю их, — прошептала она. — Всех. Даже тех, кого не знала.
И слезы — горячие, соленые, человеческие — потекли по ее щекам. Она плакала не о себе — о них. О всех эмпатах, что ушли во тьму, так и не узнав, что их дар мог исцелять, а не только разрушать.
А когда она открыла глаза, пряжа в ее руках сияла — не золотым, а чистым, белым светом, похожим на первый снег, на лунную дорожку на воде, на свет далеких звезд, что доходит до Земли спустя миллионы лет после того, как они погасли.
— Получилось, — выдохнула миссис Хаттон.
Элис взяла спицы — осиновые, с серебряной инкрустацией, подарок Константина, — и начала вязать. На этот раз нить слушалась. Она ложилась ровными, плавными петлями, и узор, который получался из-под ее рук, был не похож ни на что из виденного ею раньше. Это не были ни звезды, ни цветы, ни руны. Это была спираль. Бесконечная, уходящая вглубь себя, расширяющаяся и сужающаяся одновременно.
В хранилище начало происходить что-то странное. Воздух задрожал, как над горячим асфальтом. Стены пошли рябью. Старое Полотно, висевшее на своем вековом станке, зашевелилось быстрее обычного. Новое Полотно вспыхнуло в ответ, и два свечения — белое и золотое — слились в одно. На мгновение Элис увидела все: все узлы, которые мадам Зои завязала за триста лет, все нити ее заклятий, все следы ее темной магии. Они тянулись через Лондон, через Англию, через континент — паутина, опутавшая полмира. И в сердце этой паутины сидела старуха с серебряными иглами и ждала.
Петля Очищения замкнулась.
Паутина дрогнула. Где-то в Бетнал-Грин, в заброшенном убежище Ордена, старая женщина вскрикнула и выронила спицы, которые держала в руках. Она почувствовала, как ее чары — все, что она плела веками, — начали рушиться. Защитные заклинания, которые скрывали ее от врагов, таяли одно за другим. Ловушки, расставленные на случаи вторжения, глохли, не сработав. Она осталась одна — без магии, без защиты, без силы.
А в подвале «Пыльной полки» Элис Торн закончила последний стежок и упала без сил на руки подоспевшему Константину.
— Я знаю, где она, — прошептала она, прежде чем провалиться в сон.
Когда Элис проснулась, был уже вечер. Она лежала на диване в главном зале клуба, укрытая пледом, который связала Вивьен. Рядом сидел Константин и держал ее за руку. У изголовья стояла кружка горячего чая — обычного, без крови, — и тарелка с имбирным печеньем.
— Сколько я спала? — спросила она, садясь.
— Часов шесть, — ответил Константин. — Ты вымоталась. Но это того стоило. — Он показал на карту Лондона, расстеленную на столе. На ней, в районе Бетнал-Грин, пульсировала яркая золотая точка. — Твоя Петля Очищения сняла все чары, которые скрывали Зои. Мы знаем, где она прячется. Старое бомбоубежище под заброшенной текстильной фабрикой.
— Мы должны идти, — Элис попыталась встать, но Константин удержал ее.
— Уже идут. Фред, Чарльз и Лукас выехали час назад.
— Одни? Без меня?
— Ты нужна им здесь, — сказал он. — Петля Очищения сработала, но старая магия все еще распутывается. Ты должна закончить Новое Полотно, иначе нити могут спутаться снова.
Элис хотела возразить, но поняла, что он прав. Ее работа еще не была завершена. Она взяла новую порцию пряжи — белой, светящейся, той самой, из которой связала Петлю Очищения, — и снова села за вязание.
В хранилище было тихо. Миссис Хаттон вязала в своем кресле. Вивьен помогала Анне осваивать лицевую гладь — девушка оказалась способной ученицей и уже связала небольшой квадратик. Константин стоял у двери, глядя то на Полотно, то на Элис, то на часы — время тянулось медленно, как всегда, когда ждешь новостей.
Новости пришли под утро. Фред, Чарльз и Лукас вернулись — усталые, потрепанные, но живые. С ними была мадам Зои. На этот раз она не шла сама — ее несли на носилках, сделанных из старой двери. Она была еще жива, но едва дышала. Ее лицо покрывали глубокие морщины, руки тряслись, как у столетней старухи, а глаза — те самые колючие, холодные глаза — почти потухли.
— Она не сопротивлялась, — сказал Лукас, и в его голосе звучало странное сочетание облегчения и разочарования. — Когда мы пришли, она просто сидела в углу и ждала. Сказала: «Я знала, что вы придете».
Фред добавил мрачно:
— Ее лаборатория... там внизу... то, что мы там нашли...
Он не закончил, но Элис поняла. Останки детей, которых Зои выращивала десятилетиями. Спицы и пряжа, запятнанные кровью. Дневники с записями экспериментов — холодными, бесстрастными, как медицинские отчеты. Если бы она сама была там, она бы навсегда потеряла ту жалость, которую с таким трудом нашла в себе вчера.
Мадам Зои лежала на носилках посреди главного зала. Вампиры и люди стояли вокруг нее, и никто не знал, что сказать. Старуха перевела взгляд на Элис. Ее губы дрогнули — то ли в усмешке, то ли в попытке заговорить.
— Ты победила, девочка, — прохрипела она едва слышно. — Ткач свободен. Мои чары разрушены. Орден распался. Чего ты еще хочешь? Моей смерти?
— Нет, — ответила Элис, и сама удивилась тому, как твердо прозвучал ее голос. — Твоей смерти хотели бы многие присутствующие. Но не я. Я хочу, чтобы ты ответила за то, что сделала. Перед людьми. Перед судом — не магическим, а человеческим. Пусть узнают, кто ты и чем занималась. Пусть увидят твои дневники, твои лаборатории, твои жертвы. И пусть тебя судят по закону.
— Закону? — Зои издала звук, похожий на смех. — Человеческий закон не судит за убийство вампиров.
— Но он судит за убийство людей. За похищения. За эксперименты над детьми. Этого достаточно, чтобы ты провела остаток дней в тюрьме. Срок будет недолог — тебе осталось жить от силы пару месяцев, я чувствую. Но эти месяцы ты проведешь не в убежище и не на свободе. Ты проведешь их за решеткой, зная, что весь мир узнает, кто ты такая.
Зои молчала. Потом отвернулась к стене и закрыла глаза.
— Делай что хочешь, — сказала она. — Мне уже все равно.
Элис кивнула Лукасу, и тот достал телефон, чтобы позвонить в полицию. Не в магический отдел, не в тайную канцелярию — в обычную полицию Лондона, которая займется обычным, земным расследованием. Свидетели — Томас Блэквуд, бывшие охотники, даже сама Анна — дадут показания. Дневники и лабораторные записи послужат доказательствами. И магия здесь будет ни при чем.
Когда Зои увезли, а в подвале снова стало тихо, Константин подошел к Элис.
— Ты могла бы убить ее, — сказал он. — Никто бы не осудил.
— Знаю, — Элис взяла его за руку. — Но я не хочу, чтобы последняя петля в Новом Полотне была связана из мести. Я хочу, чтобы она была связана из прощения. Настоящего. Не только к тем, кого легко прощать, но и к тем, кто этого не заслуживает.
— Ты простила ее?
— Нет, — призналась она. — Пока нет. Но я попробую. Когда-нибудь. И в этом разница между мной и ею. Она копила зло веками. А я попробую его отпустить.
Она поднесла к глазам Новое Полотно. Оно сияло — белым, золотым, серебряным. Петля Очищения, вплетенная в него, переливалась, как звезда. Оставалось связать последний ряд. Самый важный. И она знала, что свяжет его. Не сегодня. Может быть, не завтра. Но скоро.