С началом февраля Лондон стал сырым и промозглым. Это время, когда зима еще не сдается, но весна уже подает робкие знаки. На газонах пробивались первые подснежники, а небо, вечно серое, иногда роняло на город мелкий, противный дождь со снегом. Но в подвале «Пыльной полки» было сухо и тепло. Элис развесила на стенах гирлянды из маленьких лампочек, и теперь главный зал напоминал не убежище вампиров, а уютную гостиную, куда хочется возвращаться.
Новое Полотно приближалось к завершению. Оно уже не помещалось на своем столике, и Фред соорудил для него специальную раму, которая заняла почти половину хранилища. Полотно сияло ровным золотым светом, и его нити складывались в изображения, которые менялись в зависимости от того, кто на них смотрел. Вивьен видела там свою мать, склонившуюся над швейной машинкой в парижской квартире. Фред — кузницу своего отца. Чарльз — лица боевых товарищей, которых давно не было в живых.
А Элис видела Константина. Всегда.
Но чем ближе подходила работа к концу, тем больше она ощущала странное беспокойство. Полотно, такое живое и теплое, иногда вдруг становилось холодным на ощупь, словно по нему пробегала тень.
— Оно что-то чувствует, — сказала миссис Хаттон однажды вечером. — Что-то приближается.
— Что? — спросила Элис.
— Я не знаю. Но старая магия так просто не уходит. Договор с Ткачом разорван, но остались обрывки. Узлы, которые еще не распутаны.
Элис вспомнила пророчество: «Ткач проснется и разорвет все узлы». Ткач проснулся. Узлы разорвались. Или нет?
— Где сейчас мадам Зои? — спросила она.
Никто не знал. После встречи на холме Святого Михаила старуха исчезла. Лукас пытался отследить ее через старые контакты, но безуспешно. Она словно растворилась в воздухе. И это молчание было тревожнее любого нападения.
Ответ пришел в конце февраля, когда на пороге клуба появился неожиданный гость. Это был не охотник, не вампир, не человек. На пороге стояла девушка лет шестнадцати на вид, с бледным лицом и темными кругами под глазами. Она была закутана в ветхий плащ, из-под которого выбивался край больничной рубашки. В руках она держала спицы — старые, деревянные, с облупившейся краской и следами запекшейся крови на кончиках.
— Мне нужна Элис Торн, — сказала она, и голос ее был слабым, но решительным.
Элис спустилась в зал и замерла, увидев гостью. Что-то в этой девушке было смутно знакомым — черты лица, разрез глаз, упрямый подбородок.
— Кто ты? — спросила она.
— Меня зовут Анна. Анна Вейл.
Повисла тишина. Лукас, сидевший в углу с вязанием, уронил спицы.
— Этого не может быть, — прошептал он, поднимаясь. — Вейл — это...
— Моя фамилия, да, — девушка слабо улыбнулась. — Вы, должно быть, Лукас. Мой брат.
— У меня нет сестры. Кроме Клары. И она...
— Мертва, — закончила Анна. — Я знаю. Я — не совсем сестра. Я — клон. Или, как говорила мадам Зои, «запасной вариант».
Она откинула плащ, и все увидели то, что скрывалось под ним. Больничная рубашка была испачкана засохшей кровью. На руках — следы от капельниц. На шее — странный ожог в форме восьмиконечной звезды.
— Она держала меня в подвале, — сказала Анна. — В клинике под землей. Там были и другие. Дети, которых она выращивала из образцов крови. Эмпаты. Она пыталась создать нового эмпата, чтобы принести его в жертву Ткачу досрочно.
Лукас подошел к ней и осторожно взял за руку. Анна вздрогнула, но не отдернулась.
— Сколько тебе лет? — спросил он.
— Технически — два года. Биологически — около шестнадцати. Она ускоряла рост. Мы взрослели за месяцы. Многие не выдерживали. — Она помолчала. — Я — единственная, кто выжил.
Элис почувствовала, как внутри закипает гнев — не тот, разрушительный, а холодный, сосредоточенный. Мадам Зои не просто продлевала себе жизнь. Она создавала живых существ — эмпатов — и убивала их. Десятилетиями. Веками.
— Где она сейчас? — спросил Константин, и его голос был опаснее серебряного клинка.
— Я не знаю, — ответила Анна. — Когда Ткач освободился, она пришла в ярости. Разрушила лабораторию. Убила почти всех... всех, кто там был. Я спряталась в вентиляции. А когда выбралась, ее уже не было. Я шла сюда три дня.
Миссис Хаттон поднялась со своего кресла и, не говоря ни слова, укутала Анну в теплый плед — тот самый, который связала на прошлой неделе для благотворительной ярмарки.
— Ты в безопасности, дитя, — сказала она. — Здесь тебя никто не тронет.
— Она придет за мной, — прошептала Анна. — Она сказала, что я — ее последний шанс. Что если она принесет меня в жертву, то сможет восстановить договор.
— Договор разорван, — возразил Фред. — Ткач свободен.
— Она найдет другого, — Анна подняла глаза, и в них стоял ужас. — Она говорила, что есть и другие божества. Другие алтари. Что Ткач — не единственный, кто может дать бессмертие. Просто он был самым сильным.
В зале снова повисла тишина. Нарушил ее Чарльз, который произнес то, о чем думали все:
— Значит, это не конец.
Элис сидела в хранилище, перед Новым Полотном, и думала. Анна спала в одной из задних комнат — вымотанная, измученная, но живая. Лукас сидел у ее постели, держал за руку и смотрел на новообретенную сестру с таким выражением, какого Элис никогда у него не видела.
Клуб снова столкнулся с угрозой. Мадам Зои была где-то там, в тенях, и она не собиралась сдаваться.
— Что ты чувствуешь? — спросил Константин, входя в хранилище.
— Я чувствую узлы, — ответила она. — Старая магия, о которой говорила миссис Хаттон. Она повсюду. В земле, в воздухе, в крови. Мадам Зои веками плела свою сеть, и даже после того, как Ткач освободился, часть этой сети осталась. Она как старая паутина — вроде бы порвана, но нити еще липнут.
— Можно их распутать?
— Можно попробовать. — Элис взяла спицы и клубок радужной пряжи. — Но для этого нужно понять, где они начинаются. Где Зои завязала первый узел.
Константин задумался.
— В дневнике, — сказал он наконец. — Там должно быть что-то. Мы читали его поверхностно, искали только информацию о Ткаче. Но если Зои вела его всю свою жизнь, там должно быть гораздо больше.
Они вдвоем поднялись в магазин, где в запертом ящике прилавка хранился дневник. Элис достала его — тяжелый, в черном переплете, с серебряной иглой вместо закладки — и открыла на первой странице.
Почерк мадам Зои был угловатым, рваным, как будто она писала в спешке или ярости. Первая запись датировалась 1712 годом — годом, когда, судя по всему, она впервые узнала о Ткаче.
«Сегодня я нашла его. Остров. Алтарь. Он спал, и я говорила с ним. Он сказал, что даст мне то, чего я желаю, но потребует плату. Я согласилась. Я всегда знала, что за силу нужно платить».
Элис перелистнула несколько страниц. Записи шли неравномерно: иногда по несколько за год, иногда — десятилетия молчания. Даты сменяли друг друга. 1746 год — первая жертва, Элинор. 1843 — Джеймс. 1901 — Мария. И были другие. Каждая запись была краткой, деловой, словно речь шла не о человеческих жизнях, а о бухгалтерских счетах.
Но в середине дневника характер записей изменился. Почерк стал еще более рваным, на страницах появились пятна — не то чернила, не то что-то другое.
«Клара. Сегодня я привела Клару. Она была молода, красива, полна надежд. Ее кровь была слаще, чем у всех предыдущих. Ткач принял ее, и я почувствовала, как сила возвращается. Но что-то пошло не так. Когда я уходила, я услышала его голос. Он сказал: „Ты злоупотребляешь даром. Придет время, и я призову ту, которая разорвет твои цепи“. Я спросила, кто это. Он ответил: „Та, что свяжет нить из света“».
Элис подняла глаза на Константина.
— Пророчество, — прошептала она. — Оно было дано Ткачом. Не друидами. Не охотниками. Им. И он предсказал мое появление задолго до моего появления.
— Продолжай читать.
Она перелистнула еще несколько страниц и остановилась на записи, сделанной всего десять лет назад. Почерк здесь был особенно резким, почти нечитаемым.
«Я нашла ее. Девочку, которая свяжет нить из света. Ее зовут Элис. Ей сейчас восемнадцать, она живет в Лондоне. Она еще не знает, кто она. Не знает своего дара. Я могла бы убить ее сейчас, но Ткач сказал, что пророчество все равно сбудется. Что смерть — это тоже нить. Я решила ждать. Наблюдать. И когда она придет ко мне, я буду готова».
Элис захлопнула дневник. Руки дрожали.
— Она знала обо мне десять лет. Десять лет! Она наблюдала за мной, ждала, пока я приду в клуб. Она с самого начала знала, что я буду той, кто разрушит договор. Но она ничего не сделала!
— Потому что думала, что сможет использовать тебя, — медленно произнес Константин. — Как использовала всех остальных. Она думала, что пророчество можно обмануть. Что если она подберется к тебе достаточно близко, то сможет либо убить, либо обратить в свою веру.
— Но она ошибалась. — Элис сжала дневник. — И теперь она в отчаянии. Она потеряла бессмертие, потеряла Ткача, потеряла Орден. У нее осталась только жажда мести. И если Анна говорит правду, если есть другие алтари...
— То она попытается снова, — закончил Константин. — Мы должны найти ее раньше.
— Как? Мы не знаем, где она.
Константин подошел к окну. За стеклом, в свете уличного фонаря, кружились редкие снежинки.
— Ты сказала, что узлы старой магии еще остались. Что они как паутина. А паутина всегда ведет к пауку.
— Ты хочешь, чтобы я распутала их?
— Нет. — Он повернулся. — Я хочу, чтобы ты связала то, что их разорвет.
Элис опустила глаза на Новое Полотно, которое взяла с собой из хранилища. Оно лежало на прилавке и тихо мерцало. И вдруг она поняла.
— Петля Освобождения, — прошептала она. — Ткач сказал, что я должна связать Петлю Освобождения, чтобы разорвать договор. Но договор был только одним из узлов. Самым большим, но не единственным. Если я свяжу еще одну петлю — Петлю Очищения, — может быть, она разорвет все оставшиеся чары. Всю магию, которую Зои плела веками.
— Это возможно?
— Я не знаю. Но я попробую.
Она взяла спицы. Константин сел рядом. Ночь за окном темнела, снег усиливался, но в книжном магазине горел свет, и женщина, которая когда-то даже не верила в вампиров, начала вязать самый важный узор в своей жизни.
Узор, который мог изменить все.