Мой отец был красивым мужчиной и умным человеком. Наверное, каждая девочка так говорит о своём отце. Но мой отеци вправду был красив — той самой мужской красотой, от которой в молодости сходят с ума женщины. Я это узнала не от мамы и не от него самого. Узнала случайно — от одноклассниц, которые пересказывали разговоры своих матерей о ток, как когда-то полгорода девушек бегало за моим отцом.
Для меня же он долгое время был не просто отцом, а чем-то большим — воплощением какой-то особой философии жизни.
Впрочем, как и у многих детей того времени, самого отца в моём детстве было немного. трезвый он всегда был по мужски не разговорчив. Плюс мужчины тогда тоже много работали. Они уходили затемно и возвращались усталыми. Весной, летом и осенью родители жили дачей, огородом, бесконечным хозяйством. Зимой отец смотрел хоккей и фигурное катание — любимое зрелище всей советской эпохи, которое вечерами без конца показывали по телевизору.
Папа родился четвёртым ребёнком в большой семье, где наеду-то не всегда было и на образованиене хватало денег. После школы, в которой он учился на тройки, папа год проработал на металлургическом заводе — то ли токарем, то ли фрезеровщиком. Стоял у станка ночами, в тяжёлых сменах, среди огня, металла и красивых разноцветных стружек. Не удивительно, что он вдруг понял: хочет работать головой, а не руками.
Отец сам подготовился в институт. Сам поступил. И потом учился почти на одни пятёрки — не из тщеславия, а потому что стипендия была единственным способом выжить и получить образование.
Отец был не глуп и общителен и мог бы сделать шикарную карьеру, если бы вступил в то время в коммунистическую партию, но он принципиально отказывался6 он говорил про коммунистов, что они не настоящие, что они не ради народа, а ради карьеры в партию вступают и не хотел лицемерить как все.
Он был маркшейдером. Честным человеком — насколько вообще возможно было оставаться честным в той жизни. Он не воровал и не умел обманывать. Но когда шахтёры просили «приписать пару кубов», чтобы получить премию, а потом отработать это в следующем месяце, он соглашался. Конечно , не ради системы, а ради людей и их реально тяжелого и опасного труда.
За это расплачивались обычно водкой. И вот эта водка была нашей семейной трагедией.
Пил отец редко, но сметко. Обычно на праздники. Мама эти дни ненавидела заранее. Я до сих пор помню её тревогу: как она нервно жарила котлеты на кухне, как поглядывала на часы, как делала вид, будто всё в порядке. А я маленькой девочкой крутилась рядом и прижималась к её ногам, пытаясь разделить её одиночество, хотя тогда ещё не умела назвать это чувство.
Иногда отец возвращался поздно. Иногда — без шапки, побитый после драки. Иногда его забирали в вытрезвитель, и тогда семья оставалась без зарплаты, а значит — почти без еды на месяц.
Дома он почти никогда не был агрессивен физически. Вся его агрессия оставалась где-то вне дома — в мужском мире шахтёрских компаний и пьяных выяснений отношений со случайными прохожими. Но дома начиналась другая мука: ревность. Мама потом, уже когда я выросла, призналась, как сильно он её ревновал и как тяжело ей было жить внутри этой любви.
И всё же именно эти вечера почему-то стали одними из самых важных воспоминаний моего детства.
Чтобы отвлечь папу от себя и избежать слёз и придирок, мама усаживала меня рядом с ним:
— Поговори с папой.
И тогда происходило чудо.
Выпив, отец вдруг становился удивительно разговорчивым, приятным собеседником, домашним гуру. Именно тогда я впервые слышала его мысли о жизни. Его истории. Его мечты.
- Он говорил, что у человека есть два смысла жизни. Первый — сделать что-то вечное для людей. Второй — оставить после себя детей.
- Он мечтал, что когда-нибудь человечество научится летать само, без машин, одной только силой тела.
- Он рассказывал, где хотел бы быть похоронен — на вершине самой высокой горы возле нашего маленького городка.
- Он рассказывал о своей молодости, о страхах, о трудностях, о том, как человек должен жить.
- Он верил, что человек живет, пока его помнят на земле.
Иногда повторял одни и те же истории по несколько раз, но я всё равно слушала их как впервые.
Потому что именно тогда я чувствовала: папа меня любит. Именно тогда я получала то внимание, которого мне так не хватало в обычной жизни.
И, наверное, это прозвучит странно, но несмотря ни на что, те вечера были одними из лучших вечеров моего детства.
Потом мы укладывали его спать. А жизнь шла дальше.
В старости отец бросил пить. . Когда тяжело заболела моя сестра, он был рядом с мамой, помогал ей, поддерживал её. Они продолжали ругаться до последних дней, но уже невозможно было представить их друг без друга.
А мама любила его какой-то почти невозможной любовью. Такой, что даже когда у него появился внебрачный ребёнок, она не ушла. Она простила его — хотя и выстроила очень жёсткие границы с той, другой жизнью моего отца.
Но это уже совсем другая история. И, может быть, я расскажу её когда-нибудь потом. А сейчас я бы сказала папе: ты жив, потому что я тебя помню.
И мне очень хочется спросить вас: какими были ваши отцы?
Как вы разговаривали с ними?
И что из этих разговоров осталось с вами на всю жизнь?