(Черновик. Пишу в плохом самочувствии. Сегодня ещё и флюз с утра выскочил, так что, может, ещё и перепишу)
— За что запретили эту книгу? — я резко обернулся к Сергею, будто он мог дать простой ответ.
Сын замер в дверях, рука так и повисла на дверной ручке. Он посмотрел на меня так, словно я спросил что‑то немыслимое.
— Папа… — он сделал шаг вперёд, понизил голос. — Но ты же сам её запретил. «Доктор Живаго» Пастернака. В пятьдесят восьмом.
Я помолчал, закрыл книгу, провёл ладонью по лицу. В памяти всплыли обрывки: заседание, шумные голоса, чьи‑то гневные речи, а я — киваю, подписываю, не читая толком.
— Не помню, — тихо сказал я. — Хорошая книга, кажется. Я ведь даже не дочитал её до конца… Но мне она очень нравится. Вчера вечером стал читать и не смог остановиться. Тут сплошная правда…
Сергей промолчал. Он знал, что спорить бесполезно, но взгляд его говорил яснее слов: как можно забыть такое?
Я подошёл к столу, включил магнитофон. Старая лента чуть слышно зашуршала.
— Начинаю запись, — произнёс я в микрофон. — Никита Сергеевич Хрущёв, бывший Первый секретарь ЦК КПСС. Хочу рассказать всё как было… Без купюр. О Сталине, о XX съезде, о Карибском кризисе. И о том, как однажды подписал запрет на книгу, не разобравшись.
Сергей сел напротив, достал блокнот.
— Ты уверен, папа? — тихо спросил он. — Они уже знают.
— Кто знает?
— КГБ. Телефон иногда замолкает на несколько секунд — прослушка. На дорожке к даче чужие следы. В почтовом ящике — пустые конверты. Предупреждение.
Я усмехнулся, но в груди защемило. Внутри всё сжалось от тревоги: неужели опять? Неужели и сейчас, спустя годы, мне не дадут сказать то, что я должен сказать? Я столько лет молчал — и вот теперь, когда слова рвутся наружу, их снова попытаются заглушить?
— Пусть знают. Правда должна выйти наружу.
Но страх уже вкрался в сознание. А что, если плёнку перехватят? Если Луи обманет? Если за границей решат, что это провокация, и откажутся публиковать? Я не могу допустить, чтобы мои слова так и остались запертыми в этой комнате — вместе с моей совестью.
В тот же вечер раздался стук в дверь. На пороге стоял Виктор Луи, журналист с хитринкой в глазах и пальто, промокшим от дождя.
— Я поговорил с издателями, — сказал он, не дожидаясь приглашения войти. — Они не верят, что я действительно хочу передать ваши мемуары за границу.
— И что они хотят? — я почувствовал, как внутри всё напряглось. Ладони вспотели, а сердце забилось чаще. Неужели вот он — момент, когда всё рухнет? Неужели после всех этих ночей, проведённых за записями, после всех мучительных воспоминаний — всё напрасно?
— Доказательств, — Луи достал из кармана сложенный лист бумаги. — Они пришлют ковбойскую шляпу. Вам нужно будет в ней сфотографироваться. И только тогда они поверят, что это не провокация.
Я рассмеялся — коротко, резко.
— Ковбойская шляпа? Когда‑то я запрещал книги по идеологическим соображениям, а теперь доказываю подлинность своих слов с помощью дурацкого аксессуара.
— Это ещё не всё, — Луи понизил голос. — Издатели требуют сократить главу о Карибском кризисе. Убрать упоминания о некоторых именах.
Я сжал кулаки. Боль и отчаяние захлестнули меня. Опять цензура! Опять правки, компромиссы, урезание правды! Неужели я так и не смогу рассказать всё до конца?
Я вздохнул. Редактировать собственные воспоминания… Как когда‑то предлагали Пастернаку переписать роман.
— Хорошо, — сказал я. — Будем редактировать. Но правду я всё равно скажу. Хоть по кусочкам, хоть между строк.
Через месяц Луи снова стоял на пороге. Он вернулся из командировки в Лондон. В руках он держал свёрток, завёрнутый в газету. Развернув его, он достал потрёпанную ковбойскую шляпу — старую, с широкими полями, будто со съёмок вестерна.
— Её точно не перепутаешь, — подумал я. — До мелочей продумали. Оказывается, вот как это делается на самом деле…
Я надел её, стараясь не улыбаться. Луи сделал несколько снимков.
— Теперь ждём, — сказал он. — Переправим рукопись в Копенгаген, спрячем в банковском сейфе. Оттуда её заберут представители издательства и отвезут в США.
Воспоминание кольнуло меня: когда я только начал писать мемуары, об этом как-то узнали в Политбюро. Меня вызвали на ковёр.
— Никита Сергеевич, вы же знаете, что нельзя публиковать мемуары, не согласовав их с Политбюро, — сказали мне. — Вы же сами такое правило установили?
— Так я не пишу никакие мемуары! — резко попытался я тогда парировать.
Глава КГБ Андропов прищурился:
— Никита Сергеевич, мы же вас охраняем. Отвечаем за вашу безопасность. Ни одна мышь не проскочит. Ни туда, ни сюда…
Я вернулся с заседания злой. Но решил во что бы то ни стало дописать мемуары. Писал я их втайне. Об этом, кроме меня, знали ещё три человека — три важных человека, без которых всё это было бы бесполезно…
Я посмотрел в окно. Берёзы уже почти облетели. Осень. Время подводить итоги. Но смогу ли я подвести итог, если моя история так и останется недосказанной? Если мир узнает лишь часть правды, а остальное сгинет в архивах или под нож редактора?
Первый том мемуаров был опубликован в США в 1971 году издательством Little, Brown & Co. На обложке красовалась та самая ковбойская шляпа.
Второй том вышел в 1974‑м — уже без шляпы, но с купюрами. Некоторые главы так и не увидели свет.
А в Москве, в архиве КГБ, до сих пор лежит полный вариант — тот, что мы передали под давлением. И кто знает, может быть, когда‑нибудь и он станет доступен читателям. Может быть… Эта мысль терзала меня до последнего дня — что настоящая правда, которую я пытался донести, всё ещё где‑то заперта. Но я хотя бы попытался. И в этом — моё утешение.