Звонок в дверь раздался в половине десятого вечера. Я стояла в ванной с мокрой головой и полотенцем на плечах. Никого не ждала. Планировала лечь в десять — в шесть утра смена.
Открыл Серёжа. Из коридора — голос его матери, тот самый, с подъёмом на последнем слоге:
— Серёженька, а мы раньше поезда успели, представляешь!
И второй голос — сестра его, Валентина. И третий — Валентинин муж Геннадий.
Трое. С чемоданами. В четверг. Без предупреждения.
Я вышла в коридор в халате. Серёжа уже тащил их сумки в комнату. На меня не посмотрел. Свекровь Нина Павловна обняла меня — от неё пахло поездом и карамелью — и сказала:
— Ирочка, ты не волнуйся, мы ненадолго. Дня три, может четыре.
Три-четыре дня. В нашей двухкомнатной на Бабушкинской. Я, Серёжа, дочь Настя — семнадцать лет, ЕГЭ через месяц. И ещё трое взрослых с чемоданами.
Я посмотрела на Серёжу. Он разувался, двигал нашу обувь, расставлял чужие ботинки. Спросила тихо:
— Ты знал?
— Мать позвонила днём. Я думал, вечером скажу.
Вечером. Когда они уже на пороге.
Мне было тридцать два, Насте — пять. Мы жили тогда на съёмной однушке в Медведково. Я две недели пролежала с пневмонией, вышла из больницы никакая. Серёжа работал, Настю водить в сад некому. Свекровь приехала из Саратова «помочь».
Первое, что она сказала, войдя:
— Господи, Ира, у тебя тут что, ремонт? Или просто так живёте?
Я лежала на диване с температурой. Настя стояла рядом, смотрела снизу вверх. Нина Павловна открыла холодильник — молоко, сыр, колбаса, яйца, хлеб — и повернулась к Серёже:
— Ты её голодом моришь?
Нормальный холодильник работающей семьи. Но ей нужно было произнести это при внучке.
Потом неделю она готовила, убирала, водила Настю. И каждый вечер пересказывала Серёже: пыль на верхней полке, разводы на зеркале, просроченный йогурт.
Серёжа потом полгода повторял: «Мать помогла, а ты ей даже спасибо нормально не сказала».
С тех пор каждый приезд — ревизия. Они входят — и я автоматически перебираю: что на полках, что в ванной, помыт ли пол. Мне сорок семь лет, я процедурная медсестра с пятнадцатилетним стажем, а перед свекровью стою навытяжку.
В тот вечер я зашла на кухню. Открыла холодильник.
Полпачки масла. Три яйца. Начатая банка кукурузы. Кетчуп. Подсохший сыр. В морозилке — пачка пельменей, на которой Настя написала маркером: «МАМА, ЭТО МОИ, НЕ ТРОЖЬ».
Я планировала закупиться в пятницу после смены. Зарплата на карте с пятнадцатого, а сегодня четырнадцатое. На карте — семь тысяч до завтра.
Серёжа вошёл на кухню.
— Может, по-быстрому что-нибудь сообразишь? Мать с дороги.
— Из чего?
— Ну не знаю. Ты обычно что-то всегда можешь.
Обычно — ключевое слово. Обычно я знаю за неделю. Покупаю, планирую, ставлю на стол. А сегодня — нет.
— Серёжа. Я не знала. В холодильнике пусто. Ты хочешь, чтобы я побежала в магазин в десять вечера?
— Ну пельмени хотя бы свари.
— На пачке написано «Настины». Она завтра придёт с подготовительных голодная.
— Ира, ну мать приехала.
Я промолчала. Он ушёл. Через минуту из комнаты — голос Нины Павловны:
— А чай будет?
Чай был. Чёрный, в пакетиках. Без сахара — закончился вчера, тоже планировала купить в пятницу.
Поставила чайник. Вынесла чашки. Ложки. Вернулась на кухню, закрыла дверь и села на табуретку.
Раньше я бы побежала. Оделась, выскочила, набрала бы на две тысячи нарезку, хлеб, помидоры. Прибежала бы запыхавшаяся, расставила тарелки. И никто бы не заметил, чего мне это стоило.
Но сегодня не побежала. Спина после двенадцатичасовой смены. Завтра такая же. С декабря себе ничего не покупала — ни крем, ни колготки. Всё уходит: репетитор Насте по математике — четыре тысячи за занятие, два раза в неделю. Кредит Серёжи за машину — двенадцать в месяц. Коммуналка — восемь.
Серёжа заглянул снова:
— Ира, ты чего сидишь? Они там ждут, неудобно.
— Серёж. Мне нечем их кормить. Ты знал с обеда. Мог заехать в магазин. Не заехал.
— Ну начинается.
И вышел.
Через двадцать минут — голос Нины Павловны через закрытую дверь:
— Серёж, а Ира что, занята?
— Устала, мам.
— Ну мы же с дороги. Хоть бутерброды какие-нибудь. Я не привередливая.
Валентина добавила:
— Мы в поезде толком не ели, думали, тут перекусим нормально.
Четырнадцать часов в поезде. Ни вагон-ресторан, ни шаурма на вокзале, ни контейнер из дома. Потому что «тут же Ира, Ира приготовит».
Я вышла к ним. Нина Павловна в кресле, Валентина на диване, Геннадий на стуле от Настиного стола.
— Нина Павловна, здравствуйте ещё раз. Валь, Гена, привет. Серёжа не предупредил, я не знала. В холодильнике — яйца и масло. Хлеба полбатона. Могу поджарить тосты. Чай без сахара.
Тишина.
Нина Павловна посмотрела на Серёжу. Серёжа смотрел в телефон.
— Ир, — Валентина заговорила первой, — мы же не напрашивались. Серёжа сказал — приезжайте.
— Он мне не сказал.
— Ну это ваши дела. Мы при чём?
Геннадий встал:
— Вал, я в «Магнит» сбегаю, тут рядом есть?
Валентина дёрнула его за рукав:
— Сядь. Мы в гостях.
Вот оно. «Мы в гостях». Гости сидят — хозяйка бегает. Неважно, что хозяйка не знала. Что ей в шесть вставать. Роли распределены.
Нина Павловна поправила шаль — серую, козьего пуха, с одним штопаным углом, она её всегда возит с собой — и сказала:
— Ира, мы же не чужие. Неужели куска хлеба жалко? Ты не студентка. Зарабатываете. Не верю, что совсем нечего на стол поставить.
— Я сказала: хлеб есть. Чай есть. Нет ничего — значит, и жалеть нечего.
Серёжа, не поднимая глаз:
— Ир, хватит, а?
Я не кричала. Не хамила. Сказала правду: еды нет, потому что мне не сообщили.
Пошла на кухню. Нарезала хлеб — шесть кусков, всё что осталось. Поджарила на сковородке с маслом. Вынесла тарелку, чайник, чашки.
— Вот.
Нина Павловна взяла кусок, откусила. И посмотрела на Валентину. Коротко, сверху вниз, с поджатыми губами. Этот взгляд я знала. Он означал: «Ну вот видишь».
Настя вернулась в полдвенадцатого — готовилась к пробнику у подруги. Увидела чужую обувь, сумки, заглянула в комнату.
— О. Привет, баб Нина.
— Настенька! Какая выросла! Иди, обниму.
Настя обняла, кивнула остальным, посмотрела на меня. Прочитала моё лицо — она с двенадцати лет это умеет — и сказала:
— Мам, я к себе, ладно? Мне ещё билет разбирать.
Через десять минут вышла на кухню, где я мыла чашки. Закрыла дверь.
— Мам. Папа опять не сказал?
— Угу.
— Они надолго?
— Три-четыре дня.
— А я где буду спать?
Я остановилась. Настина комната — десять метров, раскладной диван, стол, шкаф. Нине Павловне отдадут её. Валентине с Геннадием — нашу спальню. Мы с Серёжей — на кухне или на старом диване в зале.
— Разберёмся.
— Мам. Мне через три недели ЕГЭ. Мне стол нужен. И тишина.
— Я знаю, Насть.
Она постояла. Потом сказала тихо:
— Зачем он так делает?
Я не ответила. Потому что ответ — «ему так проще» — звучит жалко. И при ребёнке я не буду разбирать мужа на части. Даже если ребёнку семнадцать и она видит всё.
Спать разложились к часу ночи. Нина Павловна — в Настиной комнате. Настя — на матрасе на кухне, перетащила туда учебники. Валентина с Геннадием — в нашей спальне. Мы с Серёжей — на старом продавленном диване в зале.
Серёжа лёг и отвернулся. Из кухни — шорох: Настя не спала.
— Серёж.
— Что.
— Настя не может три дня учиться на кухне. Ей через три недели экзамен.
— Утром разберёмся.
— Я в шесть ухожу. Когда — утром?
— Не сейчас.
— Ты мог сказать мне в обед. Я бы купила продукты, предупредила Настю, подготовилась.
— Я забыл.
Он не забыл. Он не хотел разговора. Знал, что я начну спрашивать: где спать, чем кормить, что с Настей. Проще промолчать, а потом развести руками — ну приехали, ну что теперь.
Я повернулась к стене. На спинке стула висела куртка Геннадия — синяя ветровка с жёлтой молнией. Не убрал, бросил. Чужая вещь в моей комнате.
Утро пятницы. Встала в пять сорок. На кухне на матрасе спала Настя — рот открыт, тетрадь сползла с табуретки на пол. Перешагнула, поставила чайник, оделась.
Пожарила яичницу из последних трёх яиц — себе и Насте. Разбудила дочь в шесть пятнадцать. Она ела, не просыпаясь до конца, пробормотала «спасибо, мам» и легла обратно.
Я ушла на работу. Процедурный кабинет поликлиники, с шести тридцати до восемнадцати тридцати. Забор крови, капельницы, перевязки. Тридцать шесть пациентов до обеда.
В обед проверила телефон. Серёжа: «Закинь на карту, матери лекарство купить, тут в аптеке нет их таблеток от давления. Тыщи полторы хватит». На карте — пять четыреста. Завтра зарплата. Перевела.
Второе сообщение — от Валентины. Откуда у неё мой номер — видимо, Серёжа дал. «Ирочка, привет! Мы тут хотели вечером посидеть нормально, можешь купить по дороге? Серёжа сказал, ты мимо магазина идёшь)) Список скину!»
И список: курица, картошка, лук, сметана, помидоры, огурцы, зелень, два вида хлеба, сыр, колбаса, нормальный чай, сахар, торт или печенье. Это тысячи на четыре.
Я не ответила.
После смены вышла. Остановилась у «Пятёрочки». Постояла. Зашла.
Купила: хлеб, сахар, пачку чая, молоко. Шестьсот двадцать рублей.
Дома — тепло, шумно, пахнет жареным. На кухне Нина Павловна в моём фартуке — голубом, с подсолнухами — жарит картошку. На столе пакет из «Магнита»: курица, помидоры, сыр. Серёжа, значит, съездил сам.
— О, Ирочка! Мы тут сами решили, видим — устаёшь. Серёжа скатался.
Я поставила свой пакет на стол.
— Хорошо.
Валентина вышла из коридора с полотенцем на голове. Мылась моим шампунем — я потом увидела бутылку на краю ванны, крышка не закручена, внутри вода.
— А ты что, обиделась? — спросила она.
— Нет.
— Ну и славно. Через полчаса ужин, да, мам?
Я прошла в комнату. На Настином столе — Валентинина косметичка, зарядка, журнал. Настин конспект по русскому сдвинут к самому краю. Настя сидела на диване с ногами, в наушниках, учебник на коленях.
Сняла наушник:
— Мам, я не могу тут заниматься. Баба Нина два часа по телефону разговаривала, потом Валентина фен сушила, потом они тут же чай пили. Я пришла сюда — а тут Валины вещи.
— Я поговорю с папой.
— Не поможет.
Ей семнадцать. И она знает.
За ужином Нина Павловна ела картошку с курицей и рассказывала, как у Серёжиного одноклассника жена — «вот умница, четверых кормит, дом содержит, и ни разу голоса не повысила».
Я ела молча.
Валентина спросила:
— Ир, а ты чего вчера такая была? Мы испугались прямо. Холодная. «Хлеб и чай, без сахара» — как в столовой.
— Я не знала, что вы приедете.
— Ну Серёжа же знал. Значит, вы не общаетесь? — засмеялась.
Серёжа жевал и не поднимал глаз.
Геннадий сказал:
— Вал, хватит.
— А что я такого сказала?
Нина Павловна отложила вилку:
— Ира, мы же семья. Приехали — и приехали. Что есть — тем и угостила бы. Но вот это вот — выйти и сказать «у меня ничего нет» — извини, некрасиво. Вы взрослые люди, зарабатываете.
Я посмотрела на неё. Она говорила спокойно, даже доброжелательно. Правда верила. Для неё мир устроен просто: сын женат — значит, в доме есть еда. Нет еды — виновата жена. Не сын, который не предупредил. Не гости, которые не позвонили. Жена.
— Нина Павловна. Вчера был четверг. Я закупаюсь по пятницам. Серёжа пригласил вас днём, мне не сказал. В доме было то, что было. Ужин из воздуха я достать не могу.
— Ой, не надо, — Валентина махнула рукой. — Нормальные люди всегда имеют запас.
Моя зарплата — сорок шесть тысяч. Серёжина — семьдесят. На двоих — сто шестнадцать. Минус кредит, репетитор, коммуналка — остаётся сорок две на всё остальное: еду, транспорт, одежду, Настины нужды. «Запас» — роскошь, которую я не могу себе позволить.
Но я этого не сказала. Не собиралась раздевать нашу бухгалтерию перед его роднёй.
Встала. Ушла мыть тарелку.
Третий день, суббота. Утром Настя поймала меня, пока все спали:
— Мам, я уйду к Полине. Там тихо. Переночую у неё.
— Насть, у тебя тут все книги.
— Возьму что надо. Мам, я не высыпаюсь. Баба Нина храпит через стенку, Валентина встаёт в шесть и гремит на кухне.
— Хорошо. Иди.
Она собрала рюкзак: учебники, тетрадь, пижама, зарядка. Обулась и ушла тихо, без хлопанья дверью.
Ей семнадцать. Она уходит из собственного дома, чтобы подготовиться к экзамену. А я — мать — смотрю и ничего не делаю.
Вечером сказала Серёже на кухне, дверь закрыта:
— Когда они уезжают?
— В воскресенье.
— Настя ушла к подруге. Не может заниматься.
— Ну и нормально, позанимается там.
— Серёж. Это её дом. Ей через три недели экзамен. Она не должна уходить, потому что ты позвал родню и не предупредил.
— Я не приглашал, они проездом.
— Ты сказал «приезжайте». Валентина при мне это озвучила.
Он помолчал.
— И что ты хочешь?
— Чтобы в следующий раз ты говорил мне за три дня. Минимум. И чтобы сам решал — где они спят, чем кормить, как это не повлияет на Настю.
— Ладно, понял. Не пили.
Три дня чужих людей в квартире, дочь ушла из дома, я сплю на продавленном диване, мою чужую посуду — и я «пилю».
Воскресенье. Они уехали.
Нина Павловна обняла меня на прощанье — карамель и пудра — и сказала:
— Ирочка, не обижайся. Мы любим тебя. Но ты расслабься. А то вон вся напряжённая.
Валентина в дверях:
— Спасибо за гостеприимство!
Без иронии. Она правда думала, что их приняли гостеприимно.
Геннадий пожал мне руку, посмотрел в глаза и сказал тихо:
— Извини за неудобства.
Один нормальный человек из троих. Но молчал трое суток. Молчал, когда Валентина говорила «мы в гостях». Молчал, когда Нина Павловна читала мне лекции за ужином. Потому что дома потом будет разговор с Валентиной.
Я закрыла дверь. Вошла в комнату. На спинке стула — та самая куртка. Синяя ветровка с жёлтой молнией. Забыл.
Написала Серёже — он повёз их на вокзал: «Геннадий куртку забыл». Ответ: «Ну отправим почтой потом».
Куртка осталась на стуле. Я не убрала.
Понедельник. Перерыв на работе. Пью кофе в ординаторской с Людмилой Андреевной — она терапевт, пятьдесят восемь лет, мы с ней иногда курим на крыльце, хотя обе бросаем уже год.
— Ирка, чего серая такая?
— Родня мужа приезжала. Три дня.
— Свекровь?
— И золовка с мужем.
— Ну и что? Три дня, не месяц.
— Люд, он не предупредил. Я узнала, когда они в дверь позвонили.
— Ну мужики такие. Зато мать к сыну — святое дело. Чего скандал устраивать.
— Я не скандалила.
— Ну вон, лицо какое. Значит, показала. Ирка, я тебе как старшая скажу: свекровь — это крест. Несёшь и молчишь. А если каждый раз морду кислую делать — он к матери тебя возить перестанет. А потом решит: зачем ему жена, которая его семью не принимает.
Я допила кофе. Не ответила. Для Людмилы Андреевны мир устроен так же, как для Нины Павловны: терпи, молчи, неси. Она так живёт тридцать пять лет.
Я так жить не хочу. Но промолчала.
Настя вернулась в воскресенье вечером. Зашла, осмотрелась, потянула носом.
— Уехали?
— Уехали.
Прошла в свою комнату. Я слышала — двигает стул, раскладывает книги. Вышла:
— Мам, а почему на стуле чужая куртка?
— Геннадий забыл.
Она постояла в дверях. Худая, в растянутой футболке, волосы в хвост, тёмные круги под глазами.
— Убери её, пожалуйста.
Не куртку просила убрать. Присутствие.
— Хорошо.
Сняла куртку. Сложила. Убрала в пакет. Поставила у двери — отправлю почтой. Или не отправлю. Пусть сам.
Серёжа вернулся поздно. Увидел пакет.
— Это что?
— Куртка Геннадия.
— А, потом отправлю.
Потом. Всё — потом. Предупредить — потом. Решить — потом. Отправить — потом.
Я легла. Настя уже спала у себя, в своей комнате, на своём диване. Я — на своём месте. Серёжа рядом, спиной.
Квартира была пустая. Тихая. Наконец-то моя.
Но через месяц они поедут обратно. Тоже проездом. Тоже через Москву. И Серёжа снова не предупредит.
А я — снова не побегу в магазин.
И пакет с курткой всё ещё стоял у двери, как обещание, которое никто не собирался выполнять.