Татьяна Соболева, для друзей просто Таня, для коллег Татьяна Аркадьевна, а для него, на протяжении последних трёх лет, «зайка» и «солнышко», сидела в своей однушке на окраине Челябинска. Телефон лежал экраном вниз на журнальном столике, и она его боялась так, как раньше не боялась ни звонков из поликлиники с результатами анализов, ни строгой бухгалтерши с работы, которая однажды закатила ей скандал из-за просроченной отчётности.
Страх был животный, и он имел имя — Вера Павловна Королёва, законная жена того самого мужчины, который последние три года заходил в эту квартиру с ключами, оставлял в прихожей дорогие туфли, а утром выпивал кофе на кухне.
Всё началось в обычный вторник, когда она возвращалась из супермаркета с пакетом риса и куриного филе. Телефон завибрировал в кармане куртки. Не его привычный «добрый вечер, сладкая», не короткое «я через час», а сообщение с незнакомого номера. Текст был сухим, как административная справка: «Татьяна, меня зовут Вера. Я жена Михаила Владимировича. Нам нужно встретиться и поговорить. Без скандала, по-взрослому. Завтра в 18:00, кафе “Север” на Комсомольском. Приходите. Если не придёте, приду к вам на работу».
Таня прочитала это сообщение три раза, потом постояла минуту с открытым ртом. Курица и рис выпали из пакета, и какой-то мужик с собакой обошёл её, как обходят пьяную, с брезгливым любопытством, но без желания помочь.
Михаил Владимирович Королёв, или попросту Миша, как она называла его в минуты близости, был человеком состоятельным. Не олигарх, нет, но владелец двух торговых центров и какой-то доли в бетонном заводе. Она познакомилась с ним три года назад на корпоративе, который его компания устраивала в том самом ресторане, где она тогда работала администратором.
Таня тогда была в разводе, с дипломом экономиста, который пылился в шкафу, и с пониманием, что тридцать лет еще не старость, но и не тот возраст, когда можно плыть по течению. Она была симпатичной. Не красавица, но мужчины оглядывались. Каштановые волосы, зелёные глаза, тонкие щиколотки — это она умела презентовать. А ещё умела слушать. Именно это и зацепило Королёва. Он устал от домашних скандалов, от жены, от детей-подростков, которые видели в нём только банкомат. А Таня слушала. Кивала. Поддакивала. И не просила ничего, кроме внимания.
Первые полгода всё было красиво, как в мелодраме. Цветы не по поводу, ужины при свечах, бельё из итальянского шелка. Он возил её в Екатеринбург на премьеры, заказывал столики в местах, куда простые смертные записывались за два месяца. Она чувствовала себя Золушкой, которой наконец-то подошла хрустальная туфелька. Потом начались бытовые мелочи.
— Тань, у тебя там счёт за коммуналку пришёл, давай я тебе переведу, — сказал он как-то вскользь, листая свой айфон. — Чего тебе с этими квитанциями мучиться.
Она тогда согласилась. Почему нет? Он предлагает сам. Он богатый, она нет. Он ездит на «Мерседесе», она на маршрутке. Он покупает себе костюмы по сто тысяч, она донашивает платья из «Бесконечности». Справедливость — это когда тому, у кого есть, не жалко поделиться с тем, у кого нет. Так она себе тогда объяснила.
А потом понеслось. Коммуналка превратилась в регулярную помощь. «Тань, у тебя ведь стиралка сломалась? Я попросил ребят, завтра привезут новую». «Тань, смотри, у тебя куртка старая совсем, я тебе в бутике присмотрел, примерь». «Тань, твоя мать попала в больницу, тебе нужны деньги? Не стесняйся, скажи сколько». И она говорила.
Михаил Владимирович был щедр. Он давал легко, не напоминая, не требуя отчётов. И это было сладким нар.котиком — чувство защищённости, когда знаешь, что есть человек, который подстрахует.
Она не задавала вопросов о его семье. Знала, что жена есть, знала, что двое детей, мальчик и девочка, школьники. Иногда, лёжа с ним в постели она пыталась представить себе эту Веру. Королёв о жене почти не говорил, но те редкие фразы, которые срывались с его губ, рисовали портрет женщины злой, экономной до сквалыжности, помешанной на детях и не умеющей радоваться жизни.
— Она меня пилит, — жаловался Миша, массируя затекшую шею. — Каждый рубль под учётом. Я купил себе новый галстук — ты думаешь, она сказала «красивый»? Нет. Она сказала: «Ты сколько на эту дрянь потратил? Он тебе не идет» Понимаешь, Тань, ей никогда ничего не нравится. А тебе спасибо, что ты простая.
Тане было приятно. Она чувствовала себя той самой «простой и понятной», которая спасает мужчину от безумия домашнего ада. Иногда она ловила себя на мысли, что, будь у неё возможность, она бы согласилась стать второй женой, если бы законы позволяли. Или хотя бы неофициальной, но постоянной. Потому что Миша давал ей не только деньги. Он давал ей ощущение, что она не одна в этом городе, где вечером есть кому спросить «как прошёл день».
И вот теперь эта Вера, с её сообщением. «Приду к вам на работу».
Таня прекрасно понимала, что это не фигура речи. Вера Павловна, судя по отрывочным рассказам Королёва, была женщиной решительной. Она была домохозяйкой по необходимости — няньки, репетиторы, кружки, родительские собрания. Но не утратила хватку и умела бить точно в цель. Прийти на работу — значит, поставить Татьяну перед выбором: либо она теряет репутацию в глазах начальства, либо она идёт на разговор.
На следующий день в шесть вечера Таня стояла у кафе «Север». Она надела пальто, которое купил Миша, и теперь чувствовала себя предательницей. Она думала: надо было надеть своё старое, потёртое в рукавах, которое она носила до него. Тогда бы она была честнее, что ли.
В кафе было полупусто. Напротив входа за столиком у окна сидела женщина лет сорока, с короткой стрижкой, покрашенная в тёмно-русый, с изучающим взглядом. На ней был простой, но очень качественный чёрный свитер, без принтов и без вырезов. Никакой косметики, кроме помады — и та была неброской, бежевой. Вера Павловна Королёва выглядела как человек, который знает себе цену и не нуждается в косметике.
— Садитесь, — сказала Вера, не поднимаясь. Голос был ровным, как асфальтовый каток. — Кофе будете?
— Буду, — выдавила Таня и села напротив, чувствуя, как её новая сумочка, тоже от Миши, кажется сейчас пощёчиной этой женщине.
Вера сделала знак официанту и заказала два эспрессо-доппио, не спрашивая Таниного мнения. И это было демонстрацией власти. «Здесь я командую парадом», — читалось в каждом её жесте, в том, как она поправила манжету, как небрежно положила ключи от машины на стол. Большой, дорогой внедорожник.
— Перейдём к делу, — начала Вера, когда кофе принесли. — Вы знаете, кто я. Я знаю, кто вы. И я знаю, сколько времени вы трах.аетесь с моим мужем. Давайте не будем делать вид, что это что-то большее, чем постельные игры под соусом «я тебя понимаю».
Таня поперхнулась кофе и закашлялась. Она ожидала слёз, упрёков, может быть, угроз. Но не этого стального спокойствия.
— Вера Павловна, я…
— Не надо этого «Вера Павловна». Когда вы раздвигали ноги перед моим мужем, вы думали, что у него есть семья, дети? Думали? Нет, вы думали о том, что он купит вам очередное тряпьё и даст денег.
— Это не так! — Таня почувствовала, как кровь приливает к лицу. — У нас настоящие отношения!
— Настоящие? — Вера даже не изменилась в лице. Она взяла кофе, отпила ровно глоток, поставила чашку на блюдце идеальным жестом. — Настоящие отношения — это когда он в три часа ночи везёт ребёнка с температурой в больницу. А не когда он выбирает вам платье в «Купивип» и хвалит вас за то, что вы съели все фуа-гра. Вы любовница. Это профессия такая. И не надо её романтизировать.
— Предлагаете мне просто исчезнуть? — голос Тани дрожал, но внутри разгоралась злая обида. — После трёх лет? После всего?
— Предлагаю вам послушать меня внимательно, — Вера наклонилась вперёд, и в её глазах впервые мелькнуло что-то живое. Бездонная, выжженная усталость женщины, которая давно всё знала, всё терпела, и вот пришёл момент, когда терпеть больше нельзя. — Миша вернётся домой. Он всегда возвращается. Знаете почему? Потому что я держу его бизнес в чистоте. Потому что без меня он не сможет оформить ни одного договора, потому что его первая жена, мать его старшего сына, оставила ему только долги, и я их разгребла. Потому что он боится меня. Не потому, что я злая, а потому, что я его тыл. А вы его хобби. Хобби могут надоедать. И он, поверьте, уже начал уставать от вас.
Таня молчала. Она вспоминала последние две недели, как Миша стал реже звонить, как отменял встречи под предлогом «завал», как однажды сказал в трубку раздражённое «Тань, не ной, я занят». Она списала это на усталость, на осеннюю хандру. А это, оказывается, Вера уже поймала его за хвост и начала дёргать.
— Что вы хотите от меня? — спросила Таня, чувствуя, как её красивое пальто превращается в лохмотья, как платье, купленное в бутике, жмёт под мышками.
— Хочу, чтобы вы признали факты, — ответила Вера, перебирая пальцами ложечку для кофе. — Факт первый: вы получали от Миши деньги. Не подарки, а деньги. Восемьдесят процентов вашего бюджета, если верить моим подсчётам. А я верить могу, я бухгалтер, и ваш доход я вычислила ещё два месяца назад, когда нашла переписку.
Таня похолодела. Два месяца назад Вера уже знала. Два месяца она ждала, выбирала момент для удара. Два месяца Таня спала с Мишей, целовала его, принимала переводы, а его жена в это время проверяла банковские выписки и составляла мысленный план мести.
— Факт второй, — продолжала Вера. — Вы к нему привязаны эмоционально. Это понятно. Он умеет быть милым, когда хочет. Умеет дарить иллюзию заботы, когда устал от реальных проблем. Но, Татьяна, вы ему не нужны. Он сам мне вчера сказал: «Вер, ну баба, ну подумаешь, все мужики гуляют». Это цитата.
— Он не мог такого сказать, — выдохнула Таня, и слёзы навернулись на глаза. Она их сдерживала, давила из последних сил, но горло сжала судорога.
— Мог и сказал. Я записала разговор, если хотите, послушайте. — Вера открыла сумочку, достала телефон, сделала пару касаний. — Вот.
Из динамика голосом Миши, тёплым, немного хрипловатым, каким он говорил с Таней по ночам, прозвучало: «Вер, ну баба, ну подумаешь, все мужики гуляют. Она ничего особенного, просто удобная. Спокойная, не скандалит. Но ты же моя жена. Что ты там себе напридумывала? Это ничего не значит».
Ничего особенного. Удобная. Не скандалит.
Таня услышала всё, что ей было нужно. И странное дело, вместо боли пришла злость. Злость на себя, на Мишу, на эту женщину, которая сидит напротив и смотрит на неё, как смотрят на сломанную игрушку.
— Хватит, — сказала Таня тихо. — Выключите.
Вера выключила, убрала телефон в сумочку и сложила руки на столе.
— Теперь третий факт. Денег больше не будет. Я заблокировала все карты, с которых он переводил вам. Я убрала доступ к счетам, которыми он пользовался без моего ведома. Его личная карта, с которой он тратил на вас, тоже заблокирована. Отныне его бюджет под моим полным контролем. Он будет получать карманные деньги, как школьник, на обеды и бензин. На вас там не останется ничего.
— А он? — Таня услышала свой голос будто со стороны. — Он согласился?
— А что ему оставалось? — Вера усмехнулась в первый раз за весь разговор. — Либо он теряет бизнес, дом, репутацию и доступ к детям, либо дешёвую любовницу. Думаете, он долго выбирал? Весь его выбор — это три минуты вчера вечером, когда он стоял на коленях и клялся, что больше никогда. Вы уже в прошлом, Татьяна.
Таня сидела, сцепив пальцы под столом. Деньги, которые составляли восемьдесят процентов её бюджета, исчезли, как исчезает дым, когда открываешь форточку. Миша, который был для неё больше чем интим, больше чем мужчина, этот Миша назвал её «ничего особенного». А она верила, что между ними что-то на самом деле. Что он её уважает, ценит. Что он, в конце концов, хотя бы чуть-чуть её любит, пусть даже и немного, пусть даже по-своему, на том языке, на котором богатые мужчины любят женщин — языке денег и подарков.
— Чего вы от меня ждёте? — спросила Таня, поднимая глаза. — Честно. Скажите прямо.
— А вот это умный вопрос, — Вера откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. — Чего я жду. Я жду, что вы исчезнете из нашей жизни. Навсегда. Никаких «позвони проститься», никаких «я хочу тебе вернуть вещи», никаких слёзных сообщений в три часа ночи. Удаляете его номер, удаляете свои аккаунты, если они завязаны на его номере телефона, меняете замки в своей квартире, если у него были ключи, а у него были, я знаю. Вы перестаёте существовать для Михаила Королёва. И он перестаёт существовать для вас. Вопрос жизни и смерти, если хотите.
— Грозите? — Таня попыталась улыбнуться, но лицо не слушалось.
— Нет, не грожу. У нас всё цивилизованно. Но я вам объясню, как устроен мир. Вы работаете администратором. Директор вашего заведения — Людмила Сергеевна Стеклова — моя бывшая однокурсница. Мы вместе учились на бухгалтера. Мы не общались лет пятнадцать, но телефон у меня есть. И если до завтрашнего утра я получу информацию, что вы пытались связаться с Мишей, — я звоню Людмиле Сергеевне и рассказываю всё. Про то, что вы использовали больничные для свиданий, про то, как вы пропадали с рабочего места на три часа по субботам, когда он приезжал. Стеклова женщина строгая и лишних в коллективе не держит. Вам нужна эта работа?
Таня молчала. Работа была дерьмовая, но это была её единственная официальная занятость. Диплом экономиста никому не нужен без опыта, а опыт в бухгалтерии у неё был только теоретический — покрасить губы перед собеседованием и прождать ответ три недели. Если её уволят отсюда, она окажется на улице. За свою однушку она только выплачивает, ипотека берёт две трети её официальной зарплаты. А Мишиных денег не будет. И что тогда? Есть еще долг за коммуналку за прошлый месяц, потому что она тогда потратила Мишины деньги на новую шубу, решив, что шуба важнее ЖКХ.
— Я вам не враг, Татьяна, — неожиданно мягко сказала Вера, и в этой мягкости было что-то ещё более страшное, чем в жёстких угрозах. — Я женщина и вас понимаю. Тяжело одной. Тридцать с хвостиком, мужиков нормальных нет, а тут он, с деньгами, вниманием, ресторанами. Я б на вашем месте тоже, наверное, согласилась. Но вы же понимаете, что это всё ненастоящее. Он вас не уважает. Он презирает вас, если разобраться.
Таня закрыла лицо руками, плечи затряслись. Вера молчала, не предлагая платка, не придвигаясь ближе. Она дала женщине напротив выплакаться, но не из сочувствия, а из холодного тактического расчёта. Когда слёзы иссякнут, Таня станет управляема. Послушна. Исчезнет тихо, без скандалов и запросов.
— Я уйду, — сказала Таня, отнимая ладони от мокрого лица. — Сделаю всё, как вы сказали. Только… — она запнулась, сглотнула. — Можно с ним попрощаться хоть?
— Нет, — отрезала Вера. — Прощаться вы будете с работой, если решите устроить нам проблемы. Останетесь с пустым карманом и с пониманием, что сами вляпались. Он вам не друг, не муж. Он вам работодатель, только без трудового договора. Вы ему услуги оказывали интимного характера, он вам за это платил. Всё остальное ваши фантазии.
— Вы жестоки, — прошептала Таня.
— Жизнь жестока, Татьяна. — Вера поднялась, накинула пальто из верблюжьей шерсти, и Таня узнала эту модель. Такую же она хотела купить, но ей не хватило денег, и взяла подешевле. — Я заплатила за ваш кофе. Удачи вам. И помните: у меня встреча с Людмилой Сергеевной, если вы нарушите слово.
И она ушла. Щёлкнули каблуки по кафелю хлопнула дверь кафе, и Таня осталась одна за столиком, перед двумя чашками. Чужой кофе. Чужая женщина. Чужая жизнь.
Она вернулась домой и первым делом открыла интернет-банк. Проверила карту. Последний перевод от Миши был неделю назад — двадцать тысяч «на продукты». Позвонила его номеру — автоответчик сообщил, что абонент временно недоступен. Заблокировал или сменил сим-карту? Неважно.
Она просидела до ночи, перебирая в голове сценарии. Пойти к нему в офис? Написать? Сжечь все мосты и начать новую жизнь? Но какая новая жизнь, когда в кошельке три тысячи рублей и две недели до зарплаты? Когда ипотека высасывает, и без Мишиной помощи она может забыть не только о ресторанах, но и о нормальном питании? Когда маме в больницу нужно купить лекарства от давления, а они стоят пять тысяч? Она взяла телефон, набрала его номер снова. Снова недоступен. Набрала с другого номера, с которого звонила редко. Гудки, потом взяли трубку.
— Слушаю, — голос был Мишин, но чужой.
— Миш, это я, — прошептала Таня. — Я не знаю, что происходит. Твоя жена была у меня. Она говорит, всё кончено. Это правда?
Долгая пауза.
— Тань, — сказал он наконец, и в голосе было раздражение, смешанное с виной. — Тань, не звони больше. У нас всё. Вера устроила мне ад, она всё заблокировала. Ты понимаешь, я сейчас в полной заднице. И ты ещё хуже сделаешь.
— Но как же… — начала Таня, и голос у неё сорвался. — Ты же говорил, что я тебе нужна. Что я тебя понимаю. Что без меня ты сойдёшь с ума.
— Да мало ли что я говорил! — рявкнул он вдруг, и Таня услышала в этом рыке то, от чего ей стало физически нестерпимо больно, как будто в грудь вонзили тупой нож. — Я бабам всегда сто пудов лапши на уши вешаю. А ты поверила. Не молодая уже, Тань, а туда же — верит в сказки. Всё, извини. У нас разговор окончен. Если Вера узнает, что я с тобой говорил... Не звони.
Трубку бросили. Короткие гудки. Таня сидела прижимая телефон к уху, и тихонько раскачивалась вперёд-назад. Она вспоминала все эти три года. Как он дарил ей кольцо с фианитом. Как они лежали в постели и он обещал, что разведётся, «как только дети подрастут». Как он говорил, что она лучшая женщина в его жизни. И как сейчас, голосом, полным брезгливости и усталости, назвал её «немолодой дурой».
На следующее утро Таня пришла на работу. Она надела самый скромный костюм, который был в гардеробе, затянула хвост потуже и села за стол. В обед к ней подошла Людмила Сергеевна, та самая, однокурсница Веры, и сказала нарочито громко:
— Татьяна Аркадьевна, зайдите ко мне в кабинет.
В кабинете Стеклова сидела с таким лицом, будто только что съела лимон и забыла его запить.
— Мне позвонили, — сказала она, не глядя на Таню. — Не буду говорить кто. Но вы знаете, о ком речь. Вы представляете, какой позор? Моя сотрудница — шл..ха? На содержании?
— Я не шл..ха, — тихо сказала Таня, чувствуя, что земля уходит из-под ног.
— А кто же? — Стеклова подняла бровь. — Берёте деньги за се.кс? Берёте. Так кто вы, Татьяна? Как это называется одним словом?
Таня молчала, потому что отвечать было нечем. Все эти красивые слова — «эмоциональная привязанность», «он меня понимал», «это было больше чем се.кс» — рассыпались в прах перед биологическим фактом: она продавала себя. Не за копейки, нет. За довольно приличную сумму. С элементами ресторанов и комплиментов. Но сути это не меняло.
— Вы уволены, — сказала Стеклова, отодвигая стопку бумаг. — По собственному желанию, чтобы не портить трудовую. Напишете заявление сейчас же. Расчёт получите сегодня, за отработанные дни.
Таня написала заявление дрожащей рукой. Потом собрала свои вещи — кружку, запасную блузку, ежедневник — и вышла на холодный осенний ветер. В кармане лежал расчёт. Этого хватит на коммуналку, если не платить за отопление, и на мамины лекарства, если не есть самой.
Вечером она позвонила подруге Ирке, с которой не общалась три года, потому что Ира осуждала её связь с женатым.
— Ир, привет, — сказала Таня в трубку. — Я попала в жо... Ты можешь приехать?
Ирка приехала с бутылкой дешёвого коньяка и пачкой сигарет, хотя Таня не курила три года, с тех пор, как Миша сказал, что не любит запах табака.
— Рассказывай, — сказала Ира, садясь на табуретку в Таниной кухне и разливая коньяк по стаканам.
Таня рассказала всё. Про Веру, про запись, про слова «ничего особенного», про блокировку карт и увольнение. Про восемдесят процентов бюджета, которые превратились в ноль. Ира слушала молча, курила в форточку, и лицо у неё было такое, будто она давно ожидала этого звонка.
— Таня, — сказала Ирка, когда рассказ закончился. — Я тебя три года назад предупреждала. Помнишь? Я говорила: «Тань, кончай это. Он тебя выкинет, когда надоест, как старые трусы». А ты мне тогда сказала: «Ты просто завидуешь, что у меня мужчина, а у тебя кот».
— Помню, — прошептала Таня, утыкаясь лбом в столешницу.
— А теперь что? Кот у меня жив и сыт, а у тебя ипотека, мать больная. И ни одного мужика с деньгами на горизонте. Ты за эти три года ни на шаг не продвинулась в карьере, потому что тебе было удобно сосать из Мишиной трубы. Ты даже курсы бухгалтерские не закончила, хотя обещала. Ты просто ждала, что он на тебе женится. Признайся уже себе.
— Не ждала, — слабо возразила Таня. — Просто… думала, что хоть что-то есть.
— А есть? — Ирка раздавила окурок в банке из-под горошка. — Сейчас есть? Сейчас у тебя есть что-то? Есть мужик? Есть работа? Есть будущее, наконец? Нет. Ты осталась у разбитого корыта. Как та старуха из сказки, только вместо золотой рыбки у тебя был жирный козёл.
Таня заплакала. В этот раз не тихо и достойно, как в кафе, а в голос, взахлёб, с причитаниями и всхлипами. Ирка дала ей выплакаться, потом налила ещё коньяку, закурила сама.
— Так что ты будешь делать теперь? — спросила подруга, когда Таня немного успокоилась. — У тебя же диплом экономиста есть. Давай устроим тебя в нормальное место. Моя соседка работает в страховой, им нужен помощник бухгалтера, зп тыщ двадцать пять. Возьмут, если я попрошу.
— Двадцать пять? — взвыла Таня.
— Миша тебе больше не даст, — жёстко сказала Ирка. — Он тебя использовал, высосал из тебя годы и молодость и выбросил. Вера его бизнесом занята, а ты тут заливаешься слезами по халявным деньгам. Может, оно и к лучшему? Может, теперь ты на себя работать начнёшь?
Таня подняла красные глаза. В них была тоска, но сквозь тоску пробивался огонёк злости. Он обещал, что не бросит. Он обещал, что поможет, если что. Он обещал...
— Знаешь, что самое обидное? — сказала Таня, вытирая лицо рукавом кофты. — Он назвал меня «ничего особенного». После трёх лет. После всего. Я ведь, когда ему навстречу шла, красилась, укладывалась, платья гладила. А он «ничего особенного».
— А ты и была, — пожала плечами Ирка. — Особенные женщины не соглашаются быть любовницами три года, ждать у моря погоды и радоваться, что мужик коммуналку оплатил. Особенные женщины строят свою жизнь, а не подстраиваются под чужую. Ты сама себя поставила в положение мебели — удобной, незаметной, которую вынесут на помойку, когда надоест.
— Спасибо за поддержку, — горько усмехнулась Таня.
— А что ты хотела? Правду? Правда такая. Я могу тебе сейчас сказать: «Ой, всё будет хорошо, ты найдёшь другого». А толку? Ты найдёшь другого, такого же, и опять вляпаешься. Пока ты сама не поймёшь, что жить за счёт мужика — это тупик, ты будешь всю жизнь бегать за чужим кошельком.
Они просидели до ночи. Таня рассказывала про подарки, про рестораны, про то, как она чувствовала себя королевой, когда он водил её по дорогим местам, и как ей стыдно теперь, когда она перебирает в голове эти вечера. Она, администратор забегаловки, в платье за двадцатку, сидит напротив владельца торгушек, и официант подаёт ей трюфель. А через три дня она гречку в пакете несёт из «Пятёрочки». И это чудовищная, раздирающая разница. Но терпимая, пока Миша не исчез. Пока есть тот, кто перекрывает эту разницу. А теперь нет. Теперь есть только реальность, в которой у неё ипотека, больная мать, диплом под кроватью.
— Ирк, — сказала Таня уже под утро, когда коньяк кончился и они пили чай с лимоном. — А если я позвоню Вере? Попрошу… не знаю. Дайте мне денег на первое время. Чтоб не сдохнуть с голоду.
— Ты с ума сошла? — Ира чуть чаем не поперхнулась. — Какие деньги? Она тебе предложит сходить в церковь покаяться. Ты что, Тань? Очнись.
— А что делать? Мне на лекарства матери надо пять тысяч уже завтра. Ипотека через неделю.
— Могу пять тысяч занять, — нехотя сказала Ира. — Но это в долг. И чтоб когда устроишься, отдала. Я сама на одной зарплате, у меня тоже кредиты.
— Спасибо, — Таня посмотрела на подругу и впервые за эти три года с отчётливой ясностью поняла, кто её настоящий друг. Не тот, кто возит в рестораны и дарит шубы. А тот, кто приезжает ночью с дешёвым коньяком и говорит правду в лицо, даже если эта правда бьёт наотмашь.
Прошла неделя. Таня устроилась помощником бухгалтера в страховую фирму, как обещала Ира.
Она сменила замки в квартире, от греха подальше. Удалила все фотографии с Мишей, стёрла переписку. И каждый вечер, ложась спать, она напоминала себе: ты жива, ты можешь. Можешь без его денег, можешь без его лапши на ушах, можешь без его «я люблю тебя, зайка».
Но глубоко внутри, в том тёмном месте, куда она не пускала даже Иру, сидела маленькая, мерзкая, унизительная мысль: «А если бы он позвонил и сказал: “Тань, давай всё сначала” — я бы пошла. Пошла бы, дура, потому что восемьдесят процентов бюджета — это не шутки. Потому что за три года она отвыкла быть самостоятельной, и теперь эта самостоятельность даётся с болью, с кровью, с каждодневным напоминанием себе, что она не шл..ха, не «ничего особенного», а человек, который имеет право на ошибку, на падение и на то, чтобы подняться.
Она знала, что Вера Павловна устроила дома такой ад, что Миша сейчас, наверное, проклинает тот день, когда зашёл в кафе на корпоративе. Знать об этом Тане было почти приятно. Маленькое, гадкое, мстительное удовольствие — представить, как он там мучается, как Вера пилит его.
Но Таня теперь знала правду: умение слушать без требований, это не достоинство. Это симптом низкой самооценки.
Таня иногда задумывалась: кто из них троих больше потерял? Вера сохранила семью и деньги. Миша сохранил бизнес. А она потеряла всё — «любовь», работу, стабильность, иллюзии.
Она просто Таня. Тридцать три года. Экономист без опыта. С ипотекой, больной матерью и двумя тысячами рублей в кошельке до зарплаты. И это, чёрт возьми, было началом, а не концом.