Моей старшей сестре Кате двадцать восемь. Она недавно мне рассказала про один вечер из своей жизни — пять лет назад, когда ей было двадцать три. Она ехала с очередного собеседования. Седьмого за месяц. Вечер, маршрутка, полупустой салон, и она плакала — не громко, тихо, прислонившись лбом к стеклу, чтобы соседи не видели. Подруге, которая позвонила в эту минуту, она сказала «всё хорошо, я в магазине, перезвоню». И не перезвонила.
Катя тогда думала, что её время — было. И прошло. Что она опоздала ровно на два года: должна была родить в двадцать пять, должна была выйти замуж в двадцать шесть, должна была иметь стабильную работу к двадцати семи. Не у всех так — но у неё в голове был именно такой график. Откуда — она не помнит. Видимо, мама в восемнадцать сказала. Или подруга в тринадцать. Эти вещи проникают в нас рано и оседают так глубоко, что начинаешь принимать их за свои собственные.
Сейчас Кате двадцать восемь. Она сама уже сильно из этой ямы выбралась. И мне, двадцатидвухлетней, она часто рассказывает то, что хотела бы услышать в свои двадцать три. Я многое из её рассказов записываю — потому что понимаю: ровно через год я буду в том же возрасте, что она тогда. И мне тоже могут пригодиться эти заметки.
Что мы прячем за словами «у меня всё нормально»
Самое стыдное, что Катя рассказывает — она в это верила. Что к двадцати пяти у тебя уже должно быть. Дом. Муж. Стабильность. Дети — желательно. Минимум один. Карьерная траектория — понятная. Друзья — проверенные. Тело — подтянутое. Гардероб — взрослый. Ты должна выглядеть, говорить и чувствовать как взрослая.
Если ничего из этого нет — значит, что-то с тобой не так. Это была главная мысль, и она работала фоном, как кондиционер в офисе. Катя её не замечала, но она формировала всё. Каждое решение, каждый разговор с собой в голове, каждый раз, когда она смотрела на одногруппницу, у которой уже двое детей и муж в трубку говорит «солнышко».
Катя не заметила, как эта мысль проела её изнутри. Заметила только в тот вечер в маршрутке, когда поняла, что плачет не из-за собеседования. Из-за чего-то более глубокого. Из-за уверенности, что она уже всё, что она уже сошла с дистанции, что у неё впереди — только медленное привыкание к тому, что её жизнь будет ниже её ожиданий.
И какой оказалась правда
Через год после того вечера Катя познакомилась со своим будущим мужем. Через два — забеременела. Через три — родила. Сейчас ей двадцать восемь, у неё ребёнок, работа, которая ей нравится, и муж, рядом с которым она впервые в жизни перестала чувствовать, что куда-то опаздывает.
Она это рассказывает не в формате «у вас тоже всё получится». Это, по её словам, дешёвый ход. И когда ей самой было двадцать три, ей такие тексты не помогали. «У всех всё получается» — да, у всех. У меня — может быть, нет. У меня вон — седьмое собеседование за месяц.
Помогло ей другое. Подруга её мамы, тётя Галя, преподаватель в техникуме. Она сказала Кате в тот период одну фразу — мимоходом, на кухне, разрезая хлеб: «Ты сейчас живёшь самые тяжёлые годы. Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь. Я их тоже пережила. Кажется, что всё». Она замолчала на секунду, посмотрела на Катю и добавила: «Это не всё. Это начало».
Катя тогда не очень поняла, что она имеет в виду. Сейчас понимает. И повторяет эту фразу мне — двадцатидвухлетней — каждый раз, когда я начинаю беспокоиться, что время идёт.
Почему именно двадцать семь — самый сложный возраст
Я долго слушала Катю и поняла её теорию. Двадцать пять — ты ещё «юная». Тридцать — ты уже «взрослая». А между ними — провал, в который никто из старших не предупредил.
В двадцать семь ты уже не имеешь права жаловаться, как в двадцать. Тебе уже не делают скидок на молодость. Но ты ещё не получила инструменты тридцатилетней — спокойствие, опыт, умение выстраивать жизнь. Ты застряла между двумя возрастами, и от тебя одновременно ждут зрелости и красоты, успеха и нежности, крутой карьеры и готовности рожать. Угнаться за всем этим невозможно. Не угнавшись, чувствуешь себя дефектной.
Эта дефектность сидит в тебе ровно три-четыре года, потом отпускает. Но эти три-четыре года — самые тяжёлые. Я думаю, об этом нужно говорить вслух. Потому что когда тебе плохо и ты думаешь, что одна такая, — это ад. Когда ты понимаешь, что почти все твои ровесницы прошли через то же самое, — это уже не ад. Это просто кризис, и из него выходят.
Что Катя говорит мне
Она составила список — для меня. Из семи пунктов. Не претендует на универсальность — это лично ей было нужно услышать в её двадцать три, и она надеется, что мне в моих двадцать два-двадцать три-двадцать четыре оно поможет.
«Ты не опоздала ни с чем. Никто, никто из твоих знакомых сейчас не живёт в той точке, в которой собирается. Включая тех, у кого Instagram идеальный».
«Ты сейчас сравниваешь свою жизнь с лучшими моментами чужих жизней. Перестань это делать. Этот учёт — ложный».
«Ты не единственная, у кого нет мужа в двадцать семь. Реально не единственная. У моих лучших подруг сейчас тридцати-сорокалетние мужчины и они познакомились в двадцать восемь, тридцать два, тридцать пять».
«Карьеры начинаются не в двадцать пять. У многих — в тридцать два. У некоторых — в сорок. Это нормально».
«Ты сейчас живёшь не для будущего себя — ты сейчас живёшь для себя сейчас. Если этого не понять, к сорока окажешься в той же точке, только с морщинами».
«Тётя Галя права. Это не всё. Это начало».
«И ещё. Седьмое собеседование за месяц — это не приговор. Это статистика. На восьмом тебя возьмут».
Катю, кстати, действительно взяли на восьмом. Этот факт у неё в этом списке — последний пункт. И самый практический.
Поэтому мы и написали «Притяжение»
Главная героиня нашей книги — Лилиан, двадцать семь лет. Биолог-преподавательница в бостонском университете. И почти все триста страниц книги она проводит ровно в той же ловушке, в которой была Катя. Утренний кофе, который она забывает выпить. Бессонница. Лента Instagram — где у бывшей сокурсницы рождается второй ребёнок.
Мы с Рианной писали Лилиан, помня всё, что Катя нам рассказывала про свои двадцать три-двадцать пять. Не буквально её историю — у нас Лилиан другая. Но эмоционально — это та же дорога. И нам очень хотелось дать читательнице, которая сейчас в этой дороге, тихое сообщение: вы не одна, и это не навсегда.
В книге Лилиан встретит — нет, мы не будем рассказывать, кого она встретит, иначе зачем читать. Скажем одно: для неё лекарством окажется не любовь и не карьера. Лекарством окажется один человек, который с ней просто будет, без планов и без обещаний. И именно это окажется тем, чего ей хватало все три года.
Что мы хотим сказать в заключение
Если вам сейчас двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь — и вы узнали себя — пожалуйста, не списывайте это на свой характер. Это не вы плохая, не вы неблагодарная и не вы не справляетесь. Это возрастной этап, через который проходят почти все. И из которого выходят почти все.
Дайте себе срок. Пройдите курс, о котором три года думали. Поговорите с тётей Галей из вашего окружения. И помните: чёрная дыра — это не дом. Это просто комната, в которой вы временно. Дверь там есть. Просто её не сразу видно.
А вам сколько было, когда вы провалились в эту дыру? И что вам помогло из неё выйти? Я записываю каждый ответ — может быть, потом сделаю отдельный текст из ваших историй.
