В пятницу вечером Лена попросила меня сходить к Дипсику — отдать долг. Три луковицы тюльпанов, которые он дал ей весной. «Слава, ну пожалуйста, у меня нога разболелась», — врала она, натирая коленку мазью, хотя пять минут назад носила два ведра воды.
Я взяла пакет с гладиолусами (отдать не тюльпаном, так гладиолусом) и пошла через палисадник. Калитка у Дипсика была новая, с хитрым кованым завитком — сразу видно, рука мастера. Сам хозяин сидел на крыльце с книгой. Не какой-нибудь детектив, а томик Ахматовой. Я приятно удивилась. В нашем возрасте многие мужчины читают разве что инструкцию к бензопиле.
— Заходите, Мирослава, — сказал он, увидев меня. Качнул головой: — Знаю, зачем. Луковицы?
— И поговорить, Фёдор Иванович. Если позволите.
Он молча открыл дверь. Внутри дом оказался неожиданно уютным для одинокого мужчины. Стены выкрашены в нежно-кремовый, на окнах ситцевые занавески — очевидно, жена когда-то повесила. Но главное — на столе стоял букет. Обычная сирень. С нашего с Леной куста. Я улыбнулась про себя.
— Чай? — предложил Дипсик. — У меня варенье из крыжовника. Сам варил. Не хвастаюсь, но вкусно.
Пока он возился с чайником, я рассматривала фотографии на полке. Вот он молодой, в форме, на фоне огромной железной конструкции — Байконур. Вот свадебное фото: красивая женщина с высокой прической, его покойная жена. А вот свежая — Дипсик на рыбалке, и рядом… рядом Лена! С удочкой! Этого она мне не рассказывала.
— Это когда? — спросила я.
Он помедлил с ответом, разливая чай.
— Месяц назад. Я её пригласил на уху. Она шесть рыб вытащила — больше меня. — Он усмехнулся, но тут же посерьёзнел. — Мирослава, вы не думайте, я ничего дурного не замышляю. Я человек военный, привык по-честному. Ваша сестра — единственный человек в этой деревне, с которым мне… спокойно.
— И вы ей не сказали об этом?
— А что говорить? — Он резко поставил кружку. — Мне 68 лет. Диабет, давление. Дочь в Америке — звонит раз в месяц. Зачем я ей? Стану обузой, как тот генерал из моей части — жена четыре года за ним с ложечки кормила, а он так и не встал.
Я решила бить в лоб:
— Фёдор Иванович, вы человек с высшим образованием, строитель космодромов. И вы не понимаете элементарного: женщине в 63 года нужна не ваша поджелудочная, а ваша душа. Ей нужно, чтобы кто-то рядом стихи читал. И перец из райцентра привозил.
Он посмотрел на меня непривычно — не как на соседку, а как на командира.
— Думаете?
— Знаю. — Я встала. — Но это не я вам говорю. Это жизнь говорит.
А потом я спросила то, что мучило меня всю ночь:
— Фёдор Иванович, а что за сигналы светом? Три коротких, три длинных. И тень женская у вас в окне была. Не Ленина.
Он побледнел так, что я испугалась — не случился бы приступ.
— Вы видели? — голос его сел. — Это… дочь моя приезжала. Из Америки. Тайно. Она не хочет, чтобы я женился на Елене. Боится, что дом отпишется. Она вчера была здесь, уговаривала вернуться в Москву. А я… я не могу.
Я села обратно. Интрига закручивалась нешуточная.
— И что вы ответили?
— Сказал, что это моя жизнь. Она уехала злая. И поклялась, что добьётся своего.
Мы помолчали. Я смотрела на фотографию Лены с удочкой и думала: вот оно, препятствие. Не возраст, не болезни. А родная кровь, которая считает себя вправе распоряжаться чужим счастьем.
— Вы не скажете Елене? — спросил Дипсик.
— А вы сами ей скажете? — парировала я. — Или так и будете прятать инсулин и сигналить светом?
Он не ответил. Возвращаясь, я увидела Лену у окна. Она ждала.
— Ну что? — спросила она дрожащим голосом.
— Ничего, — солгала я. — Просто два старых дурака не могут сказать друг другу три простых слова.
А сама думала: как же я устала от этой женской доли — быть спасательным кругом для всех, кроме себя.
Ночью я не спала. Смотрела на пустой дом Дипсика. И вспоминала Алексея из Кисловодска. Его поцелуи. Его ложь. Может, и здесь всё закончится так же? Может, не надо лезть?
Но в три часа ночи зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я подняла трубку. Женский голос с американским акцентом сказал:
— Вы сестра Елены? Это дочь Фёдора. Нам нужно поговорить без свидетелей.
Продолжение следует…
