В семье Серебряковых даже прабабка Клава, которая уже лет двадцать как перестала узнавать зятя и путала кастрюлю с ночным горшком, отлично помнила, откуда берутся дети. Что уж говорить про остальных — молодые родители, например, при любом удобном случае громко и с видом великих страдальцев вздыхали:
— Это всё проклятые залётные аисты! Ну на кой ляд их вообще в городе держат? Летают тут, понимаешь, разносят всякую заразу…
Старшему поколению такие объяснения казались глубоко оскорбительными, потому что при Советах никаких аистов не водилось, а дети всё равно откуда-то брались. Из роддома приносили, и всё тут. Но молодёжь стояла на своём, и спорить с ними было бесполезно, тем более что семья Серебряковых славилась своей скандальной упёртостью.
Мелкая поросль — а именно десятилетняя Алиса и её брат Вова, которому недавно стукнуло восемь, — в эти взрослые дрязги особо не вникала. Им было решительно всё равно, кто там кого куда занёс, главное, чтобы конфеты в доме водились и чтобы место, где эти конфеты прячут, стало известно им.
Конфеты мать с отцом прятали основательно — в дальний угол антресоли, за коробку с новогодними игрушками, под стопку журналов «Работница» за позапрошлый год. Для среднестатистического ребёнка это был практически неприступный бастион. Но Алиса была девочкой настойчивой, а Вова от природы обладал талантом находить то, что плохо лежит. Бабушка говорила, что это у него от деда, который всю жизнь проработал в уголовном розыске.
И вот в один прекрасный день, когда родители умчались на первомайскую демонстрацию — отец, как ответственный партийный работник, в первых рядах с транспарантом «МИР! ТРУД! МАЙ!», мать — в колонне медсестёр с красным флажком, — дом перешёл под полный и безоговорочный контроль младшего поколения.
— Вова, дуй на разведку, — скомандовала Алиса, вставая на табуретку. — Я буду скидывать, а ты лови. Если что-то упадёт и разобьётся, скажем, что это кошка. Кошка где?
— Кошка уехала на дачу с бабушкой, — резонно заметил Вова, подставляя руки.
— Значит, скажем, что это была чужая кошка. Залезла через форточку.
— Алиска, ты бы лучше командовала поменьше, а делала побольше, а то я тут всю шею задрал, а ты болтаешь.
— Цыц, мелочь пузатая! — Алиса запустила руку в заветный угол, нащупала коробку конфет «Мишка на Севере», но вместе с коробкой из антресоли вывалилось что-то ещё.
Что-то шуршащее, шелестящее и явно не имеющее никакого отношения к кондитерским изделиям. Пакет. Большой, целлофановый, добротный такой пакет. Внутри пакета что-то подозрительно шуршало и перекатывалось.
— О, сокровища! — Вова мигом забыл про конфеты и потянул пакет на себя. — Там куча всего! Давай сюда!
— Не дёргай, а то порвёшь! — Алиса спустилась с табуретки, и они вдвоём, как заправские кладоискатели, вытряхнули содержимое на диван.
На свет явилось чудо.
Штук двадцать — наверное, всё-таки двадцать, хотя они не стали считать точно, потому что радость переполняла — аккуратно скрученных, перетянутых резиночками шариков. Каждый был упакован в отдельный бумажный фантик, на котором крупными буквами было напечатано: «ПРЕЗЕР.ВАТИВЫ, 2 ШТ. ГОСТ 4645-49».
— Ух ты! — выдохнул Вова. — Шарики!
Алиса, как девочка уже почти взрослая и умеющая читать, нахмурилась, вглядываясь в загадочное слово. Первая часть ей ничего не говорила, а вот слово «ГОСТ» она помнила по урокам труда — это что-то очень правильное и качественное, сделанное по самым строгим стандартам. Значит, шарики отличные!
— А чего они такие жёлтенькие? — спросил Вова, уже пытаясь развернуть один фантик. — Мы такие в ларьке не видели.
— Наверное, новые, — авторитетно заявила Алиса. — Специальные. Мамка, наверное, для праздника купила. Помнишь, на прошлый Новый год у нас была гирлянда из шаров?
— А почему их два в пакете?
— Потому что так удобнее. Один надуешь, потом второй. Чтобы не бегать за добавкой. Ты думать вообще умеешь или только жрать?
Вова обиженно надул губы, но спорить не стал. Алиска хоть и вредная, но права чаще, чем хотелось бы. Вместо этого он сосредоточенно развернул один фантик, потом второй, и вот уже на диване перед ними лежала целая куча странных на ощупь резиновых штучек.
— Они какие-то масляные, — заметил Вова, вертя свою находку в руках. — И пахнут чем-то аптечным. Может, это для того, чтобы легче надувались?
— Наверняка! — Алиса уже вовсю пыталась взять один шарик в рот, чтобы начать процесс. — Ой, а здесь такой хвостик смешной. Как у соски, помнишь, у Ирки из девятой квартиры была? Только у той розовый, а этот телесный.
— Может, это присоска? Чтобы на стенку вешать?
— Вова, ты гений! — Алисия аж подпрыгнула от восторга. — Точно! Мы их надуем, потом на балконе на верёвку повесим, и будет, как в школе на празднике! Только надо разобраться, как их надувать.
И тут началось главное действо.
Алиса взяла первый шарик, зажала в губах этот самый «хвостик» и со всей силы дунула. Резина противно пискнула, но расправляться категорически отказывалась — форма получалась какая-то неправильная, вытянутая, совсем не похожая на круглый воздушный шарик. Девочка покраснела, как рак, на глазах выступили слёзы, но она дула и дула, пока лёгкие не взмолились о пощаде.
— Давай я! — Вова выхватил у неё изделие и тоже приложил титанические усилия.
Результат оказался тот же — шарик приобрел форму, которая очень напоминала… ну, в общем, напоминала она огурец. Длинный такой, упругий, совершенно не круглый и с какой-то странной шляпкой на конце.
— Производственный брак! — вынесла вердикт Алиса, сдуваясь вместе с шариком, потому что Вова уже выпустил воздух и начал заново. — В «Детском мире» такие бы не продавали. Там все шары круглые, даже красные и синие бывают. А эти — одни обманы!
— Может, их надо не ртом надувать? — предположил Вова, который был ребёнком технически одарённым. — У нас насос где-то был для мячей?
— Нет у нас насоса. Дуй, давай, а то пока мамка с папкой придут и мы ничего не сделаем!
Через полчаса упорного труда, сопровождавшегося сопением, кряхтением, икотой и несколькими ссорами по поводу того, кто больше надул, а кто просто филонил и мешался под рукой, на диване лежала целая коллекция странных резиновых предметов. Все они имели одинаковую продолговатую форму, все были до смешного прозрачными, и только по счастливой случайности никто из детей не додумался наполнить их водой — иначе финал истории был бы совсем другим.
— Смотри, — сказала Алиса, беря одно изделие двумя пальцами, как пинцетом, и поднося к окну. — Сквозь них всё видно! Сплошной брак! В магазине бы за такие деньги никто не заплатил. Даже за копейки.
— И не говори, — поддержал сестру Вова, хотя никакого понятия о рыночной стоимости товаров он не имел, но с браком надо бороться, это ему папка объяснял каждый раз, когда отклеивалась подошва на новых ботинках.
Но тут Алису осенило. А осеняло её, надо сказать, часто и, как правило, с катастрофическими последствиями для окружающих.
— А давай их разрисуем! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — Вон, химические карандаши есть! И фломастеры! Сделаем их красивыми!
— А чего рисовать-то? — Вова уже тащил из письменного стола коробку с рисовальными принадлежностями.
— Ну как чего? Праздник у нас! Мир, труд, май! Пусть будут весёлые шары! Нарисуем звёзды, цветы, надписи всякие. А на этом — Алиса задумалась, прикусив губу, — на этом напишем «Маме с папой от любимых детей».
— Длинно, — скептически заметил Вова, который в свои восемь лет ценил лаконичность.
— Ничего не длинно. Ты просто писать не умеешь, потому и боишься.
Спор разгорелся нешуточный. Вова обиделся на обвинение в безграмотности и тут же на одном из шариков корявыми, но твёрдыми буквами вывел: «С ПРАЗНИКОМ!» (букву «Д» он всё-таки забыл, но это было не страшно — с балкона всё равно никто не разглядит, а если разглядит, то ему же стыдно будет, что он такой придирчивый).
Алиса взялась за художественную часть. Химическими карандашами синего и красного цвета она принялась вырисовывать на шарах цветы — пышные, с лепестками, которые больше походили на одуванчики после дождя, но старание было видно. Потом добавила звёзды — пятиконечные, как полагается в советской символике. Потом, вдохновлённая успехом, на одном из шаров написала «МИРУ МИР», хотя сама не очень понимала, что это значит, но звучало торжественно.
Вова, которому рисовать надоело быстрее, чем Алиса успела закончить второй шар, решил применить инженерный подход. Он стащил с балкона бельевую верёвку, привязал один конец к батарее, другой к дверной ручке, а посередине закрепил на трёх гвоздях, которые папка вбил для каких-то своих целей и которые теперь нашли истинное предназначение.
— Давай вешать, — позвал он сестру. — Только аккуратно, чтобы не полопались.
И вот настал торжественный момент.
Балкон квартиры Серебряковых, выходивший, как назло, на главную улицу города — именно ту, по которой шла первомайская демонстрация, — украсился гирляндой из двенадцати раздутых резиновых изделий. Благодаря детскому художественному гению они были расцвечены звёздами, цветами, лозунгами и геометрическими фигурами, некоторые разрисовали с двух сторон, и теперь они висели, покачиваясь на ветру и бликуя на солнце маслянистыми боками.
— Красота! — сказала Алиса, отступая на шаг и любуясь делом рук своих. — Вот мамка удивится!
— А папка? — уточнил практичный Вова. — Папка тоже удивится. Он всегда удивляется, когда мы что-то делаем без спроса. Я помню, как он удивлялся, когда мы кота в стиральную машину посадили.
— Кот жив, а папка тогда ремнём удивил так, что мы неделю сидеть не могли. Так что давай лучше не ждать удивления, а пока просто порадуемся. И конфеты ещё не съели, между прочим.
Про конфеты они, конечно, сразу же и забыли, потому что с балкона открывался прекрасный вид на улицу, а по улице как раз шли люди с флагами.
Первым заметил странную гирлянду дяденька в кепке, который почему-то шёл не в колонне, а отдельно, с авоськой картошки. Он задрал голову, присмотрелся, присмотрелся ещё раз, потом тихо, но очень выразительно хрюкнул и остановился как вкопанный. За ним остановились две женщины с тряпичными куклами-матрёшками в руках. Они сначала подумали, что дяденьке плохо, а потом проследили за его взглядом.
— Ой мамочка, — сказала одна женщина. — А я ведь такие штуки в аптеке видела, когда за пустышкой для племянника ходила. Только там они почему-то рядом с валерьянкой лежали.
— Да ты что, — сказала вторая, прищуриваясь. — Это же презер.вативы! Из аптеки! А на них детишки звёздочки нарисовали! Ну надо же, какие продвинутые родители!
— Какие родители? Это же балкон Серебряковых! Вон, в седьмой квартире. Я их машину знаю, у них зелёные «Жигули», вечно во дворе сигналят.
И пошло, поехало.
Колонна демонстрантов, которая до этого бодро маршировала под звуки духового оркестра, исполнявшего «Священную войну» и «Катюшу», начала распадаться. Сначала останавливались поодиночке — то один, то другой поднимали голову, видели балкон, и улыбка медленно, но верно расползалась по лицу, превращаясь сначала в ехидную усмешку, потом в сдерживаемый хохот, потом в откровенное ржание, которое сдерживать уже не было ни сил, ни желания.
— Товарищи! — крикнул кто-то из активистов, пытаясь восстановить порядок. — Не отвлекаемся! Праздник же! Первое мая!
Но куда там. Праздник теперь был на балконе.
Внизу собралась приличная толпа. Люди тыкали пальцами вверх, обсуждали, спорили о том, как правильно называются эти предметы — кто-то говорил «резиновые изделия номер два», кто-то использовал более народные выражения, а одна старушка в платочке уверенно заявила:
— Это же приблуды для мяса! Вон, в мясокомбинате такие выдают, чтобы сосиски заворачивать. А что? У меня племянник там работает, он рассказывал.
— Какие сосиски, бабка? — возмутился молодой парень с гармошкой. — Ты три метра видишь? Это любви прибамбасы! В каждой аптеке продаются, для здоровья.
— А для какого здоровья? — не унималась старушка.
— Для того, чтобы не было лишнего здоровья, — туманно ответил парень и заиграл частушки.
А тем временем экспозиция на балконе ширилась. Вова, которому очень понравилось быть в центре внимания, хотя он ещё не до конца понимал, почему внимание такое восторженное, вынес ещё три надутых шарика и прикрепил их на верёвку. Алиса, не желая уступать брату в славе, сбегала за фломастерами и на одном из новых экспонатов вывела: «С праздником, дорогие трудящиеся!» — и нарисовала солнышко с лучами, которые почему-то получились кривыми, словно солнце страдало сколиозом.
— Алиска, смотри, там внизу наша соседка тётя Зина! — закричал Вова, перегибаясь через перила. — Тётя Зина, здравствуйте! Вам нравится?
Тётя Зина, женщина пожилая, но с прекрасным чувством юмора (источником которого, как поговаривали соседи, был домашний самогон), поднесла к глазам очки на резиночке, посмотрела наверх, постояла секунду молча, а потом выдала такую фразу, что стоящие рядом мужчины заржали лошадьми, а женщины, напротив, возмущённо зашикали:
— Ребята, а слабо ещё и на кончиках этих ваших… поделок… красные звёздочки нарисовать? А то символика неполная получается! Пионерия, блин!
— Тётя Зина, вы неприличное сказали! — закричала Алиса, хотя она поняла из всей фразы только слово «пионерия», а пионерию она уважала, потому что в третьем классе все девочки мечтали стать пионерками.
— Какое неприличное? Самое приличное! — отмахнулась тётя Зина и утёрла слезу, потому что она уже не просто смеялась, она плакала от смеха.
И тут, в самый разгар этого балконного вернисажа, на противоположной стороне улицы показались родители.
Иван Петрович Серебряков — высокий, плотный мужчина с усиками и неизменным портфелем, в котором лежала смена носков и бутерброд с докторской колбасой, — шёл вместе с женой Еленой Викторовной, которая всё ещё не сняла белый медицинский халат с красным крестом на рукаве. Они, как и все, сначала заметили столпотворение, потом подняли головы — и остолбенели.
Собственный балкон.
Собственная верёвка.
Собственные предметы, которые лежали в пакете и ждали своего часа, дождались — в самом неподходящем месте и в самый неподходящий момент.
— Это… — хрипло сказал Иван Петрович, потому что в горле пересохло моментально. — Это что за… художественная самодеятельность?
— Ваня, — голос Елены Викторовны звучал ледяным спокойствием, которое бывает только у людей, находящихся в шаге от убийства, — это наши с тобой…
— Я вижу, что наши, Лена. Я не спрашиваю, чьи это. Я спрашиваю, почему они висят в таком виде на виду у всей первомайской общественности?
— Дети.
— Я убью их.
— Ваня, успокойся.
— Лена, а там ещё и звёздочки нарисованы! Химическим карандашом!
— Ты меня пугаешь, Ваня.
— Я сам себя пугаю, Лена. Пошли.
И они пошли. Быстро, очень быстро, настолько быстро, что прохожие шарахались в стороны, потому что пара с такими лицами обычно либо кого-то убила, либо собирается убить, а в обоих случаях лучше держаться подальше.
Дети на балконе заметили родителей не сразу. Первым увидел Вова, который как раз пытался надуть очередной шарик, и у него сработал инстинкт самосохранения, который у восьмилетних мальчиков развит слабо, но всё-таки иногда подаёт сигналы.
— Алиска, — тихо сказал он, — мне кажется, или папка очень быстро идёт?
— Папка всегда быстро ходит, — не отрываясь от рисования, ответила Алиса. — У него ноги длинные.
— Нет, Алиска. Папка так быстро ходит, когда он злой. Помнишь, после того как мы в его портфель лягушку посадили?
— Тогда мы три дня из комнаты не выходили. И это был не лягушка, а жаба.
— Алиска, мамка тоже быстро идёт. А он портфель свой так несёт, как будто собирается им кого-то ударить.
Тут до Алисы наконец дошло. Она выглянула с балкона, увидела на тротуаре стремительно приближающихся родителей и побледнела.
— Вова, — сказала она голосом, не предвещающим ничего хорошего, — ты помнишь, где у нас ванная комната?
— Ну, помню. А зачем?
— Зачем, зачем… Потому что ближайшие сутки мы будем из неё не вылезать. Они так быстро не успокоятся.
Хлопнула входная дверь. Родители, оба запыхавшиеся, но решительные, ворвались в квартиру и замерли в коридоре, потому что с балкона доносился детский смех — нервный, предчувствующий расплату, но всё-таки смех.
— Дети, — сказал Иван Петрович голосом, который слышали только на партийных собраниях, когда обсуждали невыполнение плана по заготовке силоса, — вы знаете, что мы сейчас будем делать?
— Спать? — робко предположил Вова, потому что спать хотелось всегда, а особенно когда становилось страшно.
— Спать, — кивнул Иван Петрович. — Спать и думать над своим поведением. Но сначала мы пойдём на балкон и снимем всё то, что вы там развесили.
— Пап, а можно я вам помогу? — Алиса предприняла отчаянную, но явно запоздалую попытку реабилитироваться.
— Нет, — отрезала Елена Викторовна. — Ты сейчас идёшь в свою комнату и достаёшь дневник. Я хочу посмотреть на твои оценки по поведению. Надеюсь, там есть запасные листы, потому что сегодняшний день мы впишем красной ручкой.
— Мам, а можно синей? Красная кончилась.
— Можно ремнём, Алиса. Хочешь ремнём?
— Нет, спасибо, лучше красной ручкой.
Пока родители, кряхтя и вздыхая, от осознания того, что теперь вся улица, весь дом и, вероятно, вся область будут обсуждать балконную инсталляцию их детей, — снимали художественную экспозицию, внизу всё ещё собирались зеваки. Последние, самые стойкие, дождались того момента, когда Иван Петрович высунулся с балкона с охапкой разноцветных резиновых изделий в руках и рявкнул в пространство:
— Всё! Представление окончено! Расходимся, граждане! С праздником! Мир! Труд! Май!
Толпа ответила жидкими аплодисментами и свистом. Кто-то крикнул:
— Иван Петрович, вы бы детям книжку купили, как всё устроено! А то, не ровён час, они из ваших запасов ещё и ракету в космос соберут!
— Идите вы, — устало ответил Иван Петрович и ушёл в квартиру, плотно закрыв за собой балконную дверь.
Вечером, когда детей — раскрасневшихся, но не сломленных — всё-таки отправили спать без ужина, но с длительной воспитательной беседой, которая запомнилась им гораздо больше, чем всё Первое мая вместе взятое, Елена Викторовна сидела на кухне и пила валерьянку прямо из пузырька.
— Вань, — сказала она мужу, который мучительно размышлял о том, куда теперь девать остатки презер.вативов, — а может, ну их? Может, выбросить всё и забыть как страшный сон?
— Лен, — вздохнул Иван Петрович, — а если они найдут мусорное ведро?
— Ты думаешь, они додумаются?
— Лена. Сегодня моя восьмилетняя дочь нарисовала звёзды на презер.вативах и вывесила их на балкон под лозунгом «Мир! Труд! Май!» Я теперь думаю, что они додумаются до чего угодно. До космического корабля, до вечного двигателя. Мы с тобой, Лена, вырастили гениев. Гениев с очень специфическим чувством прекрасного.
Елена Викторовна посмотрела на мужа, потом на пузырёк валерьянки, потом на дверь, за которой, судя по доносившимся звукам, Алиса и Вова вовсе и не думали спать.
— А про аистов мы им так и не рассказали, — заметила она невпопад.
— А надо?
— Не знаю, Ваня. Может, аисты — не такая уж плохая версия. По крайней мере, на балконе аисты ничего не развешивают.
— Аисты разоряют гнёзда, Лена. Мы с тобой только что сами видели, что получается, когда аисты оставляют гнездо без присмотра.
За стенкой громко и победно заржал Вова. Иван Петрович посмотрел на жену, жена посмотрела на мужа, и оба одновременно поняли одну простую истину: тема блудных аистов так и останется нераскрытой, потому что в мире, где есть шарики и конфеты, никакие аисты детям уже не нужны. А уж тем более — презе.рвативы, расписанные химическими карандашами в честь Первомая.
— Лен, дай мне валерьянки.
— Вань, я всё выпила.
— Тогда, наверное, водка?
— Наверное.
И они сидели на кухне до полуночи, пили горькую и тихо, очень тихо смеялись, потому что, если честно, звёздочки на тех штуках были нарисованы с душой.