«Что делают двое за шестьдесят, когда влюбляются как подростки? Он везёт ей перец из райцентра, она прячет его инсулин в своей аптечке. Но самое страшное — не возраст и не болезни, а женская тень в его окне после полуночи. И это не моя сестра».
На следующее утро я вышла на огород в шесть утра — специально, чтобы застать Лену одну. Она мыла крыльцо с такой яростью, что доски скрипели. Я села на скамейку с кружкой травяного чая.
— Рассказывай, — сказала я без обиняков. — Я тебя сорок лет знаю. Ты язык проглотила, когда он пришёл.
Лена выпрямилась, оперлась на швабру. Сначала молчала, потом вдруг улыбнулась той детской улыбкой, какой я не видела у неё со школы.
— А что рассказывать? Мужик как мужик. Приехал в апреле. Дом купил у Петровичей.
— Он что, один?
— Один. Жена умерла семь лет назад. Рак. Дочь в Америке, приезжает раз в год. Он из полковников запаса. Пенсия хорошая, но ему, видишь ли, землю захотелось. — Лена махнула рукой. — Первое время думала, очередной дачник-алкаш. А он, Слава, он… стихи читает. Нет, правда. Я однажды вечером вышла в сад — темно уже, звёзды — а он сидит на лавочке у себя за забором и декламирует Пастернака. «Свеча горела на столе, свеча горела…» Голос такой — мурашки по коже.
Я насторожилась как бывший главный бухгалтер, а теперь просто внимательная женщина. Признаки влюблённости налицо. Но что-то меня смущало. Почему сестра так нервничает, если всё так романтично? И почему он прячет инсулин?
— Лен, он за тобой ухаживает? Цветы? Приглашения?
— Какие цветы, Мирослава! — она даже рассердилась. — Мы с ним про плотину на ручье говорим и про сорняки. Он у меня два раза лопату брал. В воскресенье крыльцо подлатал. И всё.
— А ты?
— А я ему пироги с капустой пеку. И всё.
Я засмеялась. Вот оно, золотое «и всё». Сколько таких «и всё» заканчивались свадьбами в нашем возрасте? Гормональный фон уже не тот, а душа — она, оказывается, не стареет ни разу. Моя сестра, простая деревенская женщина с мозолистыми руками, влюбилась как девчонка.
— А он знает? — спросила я в лоб.
Лена покраснела так, что стало видно даже под загаром.
— Не знаю. Может, и знает. Иногда так смотрит, что я теряюсь. А потом говорит «до свидания» и уходит.
Мы замолчали. Где-то закукарекал петух. И тут калитка со стороны соседа открылась. Дипсик вышел с ведром золы — видно, для удобрения. Увидев нас, он козырнул по-военному и сказал:
— Елена Ивановна, а я тут… сгонял в райцентр. Вам перец сладкий привёз. В прошлый раз вы говорили, что ваш не взошёл.
Он поставил на пенёк ящик с рассадой — аккуратно, листик к листику. И ушёл, не дожидаясь благодарности. Я посмотрела на Лену. Она стояла, прижав руки к груди, и беззвучно плакала.
— Глупая, — сказала я. — Мужчина привозит тебе из-за сорока километров перец. Он не забор чинить приехал. Он к тебе приехал.
Лена всхлипнула:
— А если я ему не нужна? Я старая, больная, с козами этими… И потом, у него диабет. Он скрывает, но я видела. Он инсулин колет. Боится, что станет обузой.
Тут я, Мирослава, 65 лет от роду, вдова с пенсией в девятнадцать с половиной тысяч, которая только что заложила обручальное кольцо, чтобы приехать сюда, поняла: моя миссия в этой деревне — не картошка. Я здесь не огородник. Я здесь семейный психолог поневоле. И, кажется, спасать буду не только Лену, но и себя.
Вечером я выглянула в окно. Лена и Дипсик стояли у разделяющего их забора. Она что-то говорила, а он слушал, положив руку ей на плечо — легко, почти невесомо. Как будто боялся её сломать. А потом… потом он медленно убрал прядь волос с её лица. Она не отстранилась. И в этот момент я поняла: они уже давно вместе. Просто боятся себе в этом признаться.
Свет в доме Дипсика снова мигнул. Теперь не азбукой Морзе, а просто — зажёгся и погас. И чья-то тень метнулась за занавеской. Я не поверила своим глазам. Тень была женская. И это была не Лена.
Продолжение следует…