Мы не хотели о нём писать. Он сам пришёл — после одной новости.
Этой осенью я листала телеграм-канал с региональными новостями. Не помню уже, какой регион — кажется, Самарская область. Заметка была короткая, почти служебная: суд установил, что в офис коллекторской фирмы привезли женщину, продержали её там одиннадцать дней без связи с семьёй и заставляли «работать в счёт долга». Долг был не её. Был оформлен на её имя кем-то из родственников.
Я закрыла телефон, налила чаю и подумала: вот же. Мы про мафию читаем как про что-то экзотическое — про Палермо, про Бруклин, про сицилийских боссов в чёрных рубашках. А самые жёсткие истории — они в Самаре. В офисе на третьем этаже над магазином сантехники.
Героиню для книги мы с Сабриной в тот момент уже придумали. Кира, ветеринар, двадцать семь лет. Что с ней будет дальше — было общее понимание. А вот её главного оппонента — нет. Несколько недель не могли понять, кто этот человек. Какой он. Что у него внутри.
Сначала писали клише
Первая версия Виктора была шаблонной. Высокий, мрачный, с татуировкой на шее, говорит низким голосом, угрожает дорогим виски в стакане. Перечитали первую главу и поняли, что нам самим скучно. Так в кино показывают плохих парней третьего ряда, которых главный герой потом легко обыгрывает. Это не страшно. Это смешно.
Мы удалили Виктора из главы и подумали, что главный антагонист в нашей книге, наверное, и не нужен. Будут структуры, обстоятельства, давление системы. Главное напряжение — внутри Киры. И всё.
Это оказалось неправдой. Без живого антагониста книга начала рассыпаться. Сцены не держались. Реплики Киры повисали в пустоте. И мы поняли, что надо вернуться и написать его — но как-то не так, как умели.
Виктор пришёл с пончиком
Это звучит глупо, но ровно так и было. Я сидела в кофейне в нашем районе и наблюдала за человеком за соседним столом. Лет пятидесяти, кожаная куртка, на шее цепь — настоящая, толстая, не для виду. Он ел венский пончик и каждый раз — каждый раз — промакивал губы тыльной стороной ладони. Жест неожиданно педантичный, почти детский. Не по своей физике, а как будто подсмотренный когда-то у кого-то и въевшийся.
Я смотрела на него минут двадцать. Не помню, что он делал — кажется, работал на ноутбуке и периодически кому-то звонил. Я слышала только обрывки: «он мне будет должен», «не я устанавливал условия», «лучше тебе с ним поговорить». Не страшные слова сами по себе. Страшные — интонацией. Спокойной, ровной, лишённой раздражения. Так разговаривают не сердитые. Так разговаривают абсолютно уверенные.
Я допила свой кофе и поехала домой. Виктор у нас в работе уже был. Не такой, каким мы его придумывали — другой. Невысокий. Плотный. Кожаная куртка, которую он не снимает в помещении. Цепь. И — обязательно — пончик.
Самое страшное в нём — то, что он скучный
Когда мы писали первую сцену с уже новым Виктором, заметили вещь, которая удивила. Он не был злодеем. Он был администратором. Управляющим. Человеком, у которого есть KPI, и он их выполняет. Вот эта женщина, ветеринар, проходит через его кабинет — это его работа. Завтра пройдёт другая. Послезавтра — третья. Он не злится на них. Не ненавидит их. Не получает удовольствия.
И именно это, как мы в какой-то момент поняли, и есть самое жуткое. Когда насилие — не страсть, а должностная инструкция. Когда твою жизнь ломает не маньяк, а менеджер среднего звена, у которого жена дома и сын в шестом классе. Он работает с двух до двенадцати, потом едет домой, ест борщ и смотрит футбол.
Он снился нам обеим
Это, может быть, странно прозвучит, но мы обе ловили себя на том, что Виктор появляется в снах. Не в страшных — в скучных. Снится, например, что стоишь в очереди в почтовом отделении, а перед тобой он. Узнаёшь по затылку. Он оборачивается, кивает, как соседу по подъезду, и продолжает оформлять посылку.
Просыпались от этих снов с мурашками. Не от страха — от ощущения, что наш выдуманный персонаж стал слишком реальным. Что мы собрали его из настоящих людей — из того мужчины с пончиком, из голоса в видеозаписи допроса, который слушали для другого материала, из соседа моих родителей, который, по слухам, занимался похожими делами в девяностых.
И каждый раз думалось одно и то же: вот он, главный наш страх. Не маньяк с топором. Маньяк с топором — это редкость, это мифология, это новости. А Виктор — это статистика. Виктора в этой стране много. Он работает в офисах, он ездит на сером седане, он покупает пончики на завтрак.
Сцена, которую переписывали шесть раз
Это сцена, в которой Виктор разговаривает с Кирой первый раз. Мы переписывали её шесть раз. Первая версия была слишком резкой — он сразу включался в роль страшного. Вторая — слишком мягкой, мы невольно его жалели. Третья — он вышел театральным, почти карикатурным. Четвёртая — поймали ровный тон, но сцена не двигалась.
Только на пятой версии добавили пончик. И всё встало на свои места. Потому что когда Виктор ест пончик, аккуратно промакивая губы, и при этом ровным голосом перечисляет Кире условия её следующих восемнадцати месяцев, — это страшнее любого крика.
Шестая версия отличалась от пятой одной деталью. Мы добавили одну фразу: после того, как Виктор закончил, он скомкал бумажный пакет от пончика и точным движением бросил его в урну в углу комнаты. Попал. Эта мелочь — что он попал — превратила сцену из жуткой в невыносимую. Потому что человек, который попадает мусором в урну с трёх метров, — это человек, который не нервничает. А не нервничать в такой ситуации может только тот, для кого она привычная.
Поэтому он самый холодный наш герой
«Цена моей крови» — наша первая выпущенная книга. Там был свой главный мужчина — существо без возраста, с трещиной внутри. И там, и в «Притяжении», и в первой части «Брака по приказу» у наших главных мужчин было что-то — какая-то рана, какая-то история, какая-то боль. Виктор — первый, у которого этой трещины мы не нашли. И не дали ему её специально. Потому что не каждый плохой человек — это надломленный хороший. Иногда он просто плохой человек. И это — правда жизни, которую романы обычно стараются обойти.
В «Кодовом имени К» решили не обходить. Виктор — это вызов нам как авторам. И вызов читательнице. Возможно, поэтому именно эта книга получилась труднее остальных.
Если, прочитав, вы спросите — «а где же его слом, где же его боль?», — мы ответим: в этой книге не предусмотрено. Может быть, в следующей.