Когда у Кати появился человек, с которым можно было просто выпить кофе на лавочке у подъезда, она чуть не плакала от счастья.
Нет, у нее всё было в целом хорошо. Муж Саша работал, маму она любила, сыну Мишке уже исполнилось четыре года — смешной, лохматый, с вечными машинками в карманах и вопросами про динозавров. Но декрет, даже если ты сама его выбрала и ребёнка любишь до дрожи, штука странная. Сначала кажется: вот оно, моё тихое семейное счастье. А потом однажды ловишь себя на том, что уже десять минут разговариваешь с чайником и ждёшь, что он тебе ответит.
Подруги без детей постепенно отвалились в свой мир: работа, кино, поездки, свидания, «давай на выходных в бар». Подруги с детьми жили на другом конце города. Соседки в подъезде были в основном бабушки, которые смотрели на Катю с коляской как на общедомовое достояние и спрашивали, почему мальчик без шапочки.
И вот появилась Лена.
Лена жила в соседнем подъезде, у неё был сын Дима, ровесник Мишки, и мальчики познакомились на площадке у песочницы, когда одновременно вцепились в один и тот же экскаватор. Сначала был вопль, потом переговоры, потом обмен машинками, а через двадцать минут они уже строили гараж из мокрого песка.
— Ну всё, — сказала Лена, садясь рядом с Катей на лавочку. — Наши, кажется, подружились.
Она была симпатичная, быстрая, в яркой куртке, с хвостом на макушке и той же чуть безумной улыбкой молодой матери, которая одновременно хочет поговорить со взрослым человеком и следит, не ест ли её ребёнок песок.
Катя тут же почувствовала: своя.
Они начали гулять вместе. Потом пить кофе на площадке из бумажных стаканчиков. Потом заходить друг к другу «на часик», который превращался в три. Дети носились по квартире, раскидывали конструктор, прятались в шкаф, дрались из-за пожарной машины и мирились над печеньем.
Катя была счастлива.
Впервые за долгое время у неё появился человек, которому можно было написать: «Ты сегодня гуляешь?» — и получить не совет от мамы, не смайлик от мужа, а живое: «Да, выходим через десять минут, бери термос».
Лена приходила к ним часто. Катя пекла сырники, варила макароны, резала яблоки, ставила детям мультики, доставала из холодильника сок. Если Лена задерживалась, Катя спокойно кормила и её, и Диму.
— Ой, да не надо, мы дома поедим, — говорила Лена.
— Садись уже, — смеялась Катя. — У меня всё равно кастрюля как на роту.
Ей нравилось, что дом снова звучит не только детским нытьём и стиральной машиной, но и смехом, разговорами, женским «да ты что!» и «а я ему говорю…». Ей казалось, что это и есть нормальная дружба: не считать каждую печеньку, не держать в голове, кто сколько раз налил компота, просто быть рядом.
* * *
В тот четверг у Кати накопилось дел на целый вагон.
Стоматолог, запись к которому она переносила уже два раза. Почта с заказным письмом. Забрать сапоги из ремонта. Купить мужу подарок на день рождения. Всё это с Мишкой было бы как небольшой военный поход: одень, доведи, уговори, не дай убежать, не дай лечь на пол в магазине, не забудь пакет, не потеряй машинку, ответь на сто вопросов про канализацию.
Лена сама предложила:
— Оставь Мишку у нас. Они с Димкой поиграют, а ты спокойно съездишь. Что ему одному дома тухнуть?
Катя даже растерялась.
— Да неудобно как-то.
— Ой, брось. Они всё равно друг без друга уже жить не могут. Приводи к одиннадцати.
Катя утром собрала Мишке сменную футболку, бутылочку воды, влажные салфетки и яблоко.
— Слушайся Лену, не дерись, игрушки не ломай, — инструктировала она сына в лифте.
— Я не ломаю, — возмутился Мишка. — Они сами.
Лена открыла дверь весёлая, в домашнем костюме.
— Заходите, Михаил! У нас сегодня день свободы для мамы.
Мальчишки сразу унеслись в комнату. Из-за двери раздалось:
— Давай строить базу!
— Нет, сначала гонки!
Катя, честно говоря, чуть не расцеловала Лену.
— Я часа на три-четыре. Если что — звони сразу.
— Да иди уже, — отмахнулась Лена. — Отдохни от материнства, пока дают.
И Катя ушла.
Это были чудесные четыре часа.
Не в смысле развлечений. Стоматолог сверлил зуб, на почте была очередь, сапожник ворчал, в магазине она долго выбирала Саше рубашку. Но впервые за много месяцев она шла одна. Никого не держала за руку. Никого не уговаривала не лезть в лужу. Пила кофе стоя у окна торгового центра, слушала город и чувствовала себя… почти прежней.
Она купила Лене коробку хороших пирожных. Просто в благодарность.
Когда Катя вернулась, в квартире Лены было шумно и весело. Мальчишки сидели на полу перед телевизором и играли в приставку. Щёки красные, глаза горят.
— Мам! — завопил Мишка. — Мы ели макароны и конфеты, и я победил Диму в гонки!
— Один раз, — уточнил Дима.
Лена вышла из кухни с кружкой.
— Всё хорошо. Живы, сыты, даже почти не дрались.
— Спасибо тебе огромное, — сказала Катя и протянула коробку. — Я прямо человеком себя почувствовала.
Лена взяла пирожные, улыбнулась.
— О, класс. Спасибо.
Катя уже начала одевать Мишку, когда Лена вдруг сказала:
— Кать, погоди, я тебе сейчас скину.
— Что?
— Ну, счёт.
Катя подумала, что ослышалась.
— Какой счёт?
Лена взяла телефон.
— Сейчас, я записывала, чтобы не забыть. Смотри: обед — макароны с котлетой, компот, хлеб. Потом они съели конфеты, там примерно шесть штук. Потом играли в приставку, Димка обычно один играет, но тут вдвоём, электричество, износ джойстика, ну я условно поставила. Плюс влажные салфетки мои ушли, потому что они красками мазались.
Катя стояла с Мишкиной шапкой в руках и смотрела на Лену.
— Ты сейчас серьёзно?
— Ну да, — спокойно сказала Лена. — Там немного вышло, не переживай.
Она повернула к Кате экран. В заметках аккуратно, по пунктам, были расписаны суммы.
Макароны — 70.
Котлета — 90.
Компот — 25.
Конфеты — 120.
Салфетки — 40.
Приставка — 100.
Присмотр — 600.
Итого — 1045 рублей.
Катя несколько секунд молчала.
Мишка, почувствовав взрослое напряжение, тоже притих. Дима выглянул из-за двери.
— Лен, — сказала Катя наконец очень осторожно. — О таком вообще-то предупреждают заранее.
Лена удивилась:
— О чём?
— О том, что ты берёшь деньги за то, что ребёнок у тебя поиграл и поел.
— Ну а что такого? Он же ел. Играл. Я за ним смотрела. Это ресурс.
Слово «ресурс» прозвучало так бодро, что Кате захотелось сесть прямо на коврик в прихожей.
— Лена, когда вы с Димой приходили ко мне, я тебя кормила ужином. И Диму кормила. И они играли у нас в игрушки. Я тебе ни разу ничего не выставляла.
— Ну ты же сама звала.
— А ты сегодня сама предложила оставить Мишку у вас.
— Я предложила, да. Но это не значит, что бесплатно.
Катя почувствовала, как внутри у неё сначала холодеет, а потом поднимается горячая волна. Не от суммы. Сумма была противная, но не смертельная. От самой идеи. От того, что женщина, которую она считала подругой, четыре часа записывал конфеты, салфетки и «износ джойстика».
— Ладно бы он что-то разбил, — сказала Катя. — Или испортил. Тогда без вопросов, я бы всё оплатила. Но просто за то, что он был в гостях?
— Не просто был. Я потратила время.
— А когда ты у меня сидела до девяти вечера, а я кормила тебя супом и Диму сырниками, я время не тратила?
Лена поджала губы.
— Ну не надо сейчас всё переворачивать. Я же не прошу миллион. Ты чего так завелась?
— Потому что это дикость.
— Дикость — это считать, что чужой труд и еда бесплатные.
Катя даже рассмеялась. Коротко, зло.
— Отлично. Теперь я ещё и халявщица.
— Я не это сказала.
— Это ровно то, что ты сказала.
Мальчики стояли в комнате и молчали. Катя вдруг поняла, что не хочет устраивать сцену при детях. Не хочет, чтобы Мишка подумал, будто он был кому-то обузой, которую теперь надо оплатить по тарифу.
Она достала телефон.
— Переведу.
Лена сразу смягчилась:
— Ну вот. А ты сразу в штыки. Просто сейчас все всё считают, жизнь такая.
Катя открыла банковское приложение. Ввела сумму. Потом стёрла. Ввела другую.
Перевела.
У Лены на телефоне звякнуло уведомление. Она посмотрела и удивлённо подняла глаза.
— Тут больше.
— Ну да.
— Ты ошиблась?
— Нет. Я просто подумала — он же и твой ресурс тоже тратил. Ты за ним приглядывала, тратила нервы, квадратные метры, воздух, наверное, тоже. А ещё это за то, чтобы ты ко мне больше никогда не подходила. Дети наши могут играть, но ты — чокнутая.
Лена открыла рот.
Катя уже завязала Мишке шапку, взяла его за руку и подняла пакет с пирожными со стола у двери. Как-то расхотелось дарить.
Пока спускались, Мишка молчал целый этаж. Потом тихо спросил:
— Мам, я много конфет съел?
У Кати сердце сжалось.
Она присела перед ним прямо на лестничной площадке, поправила ему воротник.
— Миш, ты тут вообще ни при чём. Ты был в гостях. Дети в гостях едят, играют, шумят. Это нормально.
— А тётя Лена злая?
Катя подумала.
— Тётя Лена странная. И больше мы к ней не пойдём.
Мишка кивнул, потом с облегчением спросил:
— А пирожные дома съедим?
— Обязательно.
* * *
Дома Катя сначала накормила Мишку, потом включила ему мультики, а сама ушла на кухню и рассказала всё Саше.
Муж слушал молча. Потом попросил:
— Покажи перевод.
Катя показала.
— Ты ей две тысячи отправила?
— Да.
— За четыре часа?
— Это плата за обучение, — сказала Катя. — Я сегодня узнала, сколько стоит моя глупость.
Саша помолчал, потом вдруг расхохотался.
— «Износ джойстика» — это сильно. Надо будет, когда она зайдёт к нам, выставить ей за амортизацию табуретки.
Катя тоже начала смеяться. Сначала нервно, потом уже от души. Смеялась и чувствовала, как обида всё равно сидит внутри, но рядом с ней появляется что-то другое. Твёрдое. Ясное.
Неприятно потерять подругу. Но ещё неприятнее долго дружить с человеком, который в голове уже выставляет тебе счёт.
Вечером Лена написала длинное сообщение. Про то, что Катя её унизила. Про то, что она не обязана бесплатно быть няней. Про то, что сейчас все услуги стоят денег. Про то, что Катя повела себя неблагодарно.
Катя прочитала, вздохнула и ответила:
«Лена, ты не няня. Ты была моей подругой. Разницу ты сегодня сама закрыла».
И заблокировала.
Дима и Лена стали гулять на другой площадке. Мишка скучал, но быстро отвык — дети в этом возрасте легко заводят новых друзей.
Прошла неделя.
Потом ещё одна.
Сначала Кате было пусто. Привычка писать «вы гуляете?» тянула руку к телефону. Потом стало легче. Она стала чаще ходить с Мишкой в парк, познакомилась с другой мамой — спокойной, смешливой Юлей, у которой дочка носила в кармане камни и называла их семьёй. Они однажды вместе пили чай на лавочке, дети делили лопатку, и Юля достала контейнер с яблоками.
— Будешь? — спросила она Катю.
Катя взяла дольку и вдруг, не удержавшись, сказала:
— Сколько с меня?
Юля зависла. Потом расхохоталась:
— Одну историю. Желательно мерзкую.
Катя тоже рассмеялась.
И рассказала.
Юля слушала с круглыми глазами, потом сказала:
— Нет, ну за износ джойстика я бы ей ещё моральный износ твоей нервной системы выставила. Спокойно, я с тебя ничего требовать не буду. Мы в одной лодке. Так будешь яблочко?
Автор: Анна Изекеева
---
Соседушка
Деревенька Красновка была совсем маленькая, всего на четыре улицы, да и те были такие узкие, что по ним едва мог проехать автобус. Дома на этих улочках стояли тесно, словно деревья в лесу, соединяясь друг с другом низенькими заборами. Некоторые, оставленные навеки хозяевами избенки были приземисты и кособоки, и на их покрытых мхом крышах росли травы и деревья. Жилые же дома, наоборот, были крепкими и ладными, с выкрашенными яркой краской наличниками, высокими воротами и вычищенными до зеркального блеска окнами. Но было в Красновке еще одно строение, выделявшееся среди остальных – огромный домина, сложенный из красного кирпича, с высоким крыльцом посередине. Он стоял в конце одной из улиц, почти у самой речки, через которую был перекинут старый деревянный мост. Сразу за мостом начинался лес, и окна задней части дома смотрели прямо на его опушку.
Некогда этот дом принадлежал Петру Алексеевичу Соловьеву, председателю колхоза, а ныне - его внучке Екатерине. Сложно сказать, что заставило ее, выросшую и проведшую большую часть своей жизни в городе, кардинально поменять образ жизни и перебраться в маленькую деревню. Екатерине было ближе к сорока; детей она не имела, как и супруга. Муж Екатерины, Андрей, спустя три года после свадьбы внезапно и тяжело заболел, и, так и не сумев выкарабкаться, оставил Екатерину вдовой. Еще через полгода Екатерина потеряла и маму. Получив наследство в деревне, Екатерина долго размышляла над тем, что с ним делать, и в конечном итоге приняла неожиданное для всех решение. В начале июля, она, собрав свои вещи и распрощавшись с немногочисленными друзьями, оставила раскаленный душный город и отправилась в Красновку.
Поначалу Екатерине было трудно управляться с деревенским хозяйством. Дом требовал ремонта, большой огород давно не возделывался и был сильно запущен. С работой в Красновке - тоже туго - единственная вакансия, которую предложили Екатерине по приезду, была должность продавщицы в маленьком деревенском магазине.
Несмотря на все эти трудности, Екатерина не жаловалась. За лето она привела свой участок в порядок, завела кур и козу. Деревенская рутина больше не казалась ей такой уж тяжелой, как раньше, тем паче, что разделить ее, на помощь Екатерине участливо вызвались все соседи.
Особенно Екатерина сдружилась с бабой Шурой - бойкой старушкой, жившей на переулке, наискосок от дома Екатерины. Несмотря на свой почтенный возраст, баба Шура была чрезвычайно легка на подъем и, казалось, никогда не знала усталости.
Ее потемневшие от старости руки без труда доводили до конца любое дело. Баба Шура вязала, шила готовила, доила козу, пекла пироги в русской печи. Екатерина помнила бабу Шуру еще с детства, с тех пор, когда она, совсем еще маленькой девочкой приезжала погостить к бабушке. . .
. . . дочитать >>