Декабрь 1939 года, Варшава, здание Национального музея на Аллее Иерусалимской. В одном из залов на стене четыре крючка и светлый прямоугольник там, где утром висела картина Александра Герымского. Через семьдесят один год её увидят в каталоге аукционного дома в Гамбурге.
Дело о пропаже выглядит закрытым. Так его и называют официально.
Пустые рамы сорок первого
Я не верю кураторскому тексту, который объясняет послевоенные утраты одной фразой про оккупацию. Слишком удобно. В Польше до сих пор существует реестр военных потерь, и в нём около шестидесяти трёх тысяч позиций. Цифра не ровная и оттого правдоподобная.
«Еврейка с апельсинами» Герымского написана в 1881 году. Холст не парадный, не салонный: уличная сцена, женщина с фруктами в руках, свет позднего дня. Национальный музей Варшавы купил её в 1928 году. До сентября 1939 года она висела в постоянной экспозиции.
Что произошло потом, в общих чертах известно. Германские служащие занимались вывозом произведений по описи, и эта работа в опись попала. Дальше след теряется. Не сразу, не одновременно с другими: каждая картина уходит своей тропой, и каждая тропа обрывается в чьём-то частном собрании или на чьей-то стене.
Аукцион в Гамбурге, лот без громкого имени
В 2010 году картина появилась в каталоге аукционного дома в Гамбурге. Атрибуция была расплывчатой: автор указан осторожно, происхождение не раскрыто. Один из польских искусствоведов опознал работу по репродукции. Не по архивной справке, не по сигналу Интерпола. По фотографии в каталоге.
Прошу заметить эту деталь. Она важнее, чем кажется.
Польская сторона связалась с аукционным домом, торги остановили. Дальше пошла дипломатическая работа: министерства, юристы, переговоры с владельцем. Пятнадцатого июля 2011 года картина вернулась в Варшаву. Это единственное возвращение такого порядка из реестра польских военных утрат за десятилетие.
Реестр в шестьдесят три тысячи строк
Реестр потерь ведёт Министерство культуры Польши. Каждая позиция там это карточка: автор, название, размеры, техника, фотография, если сохранилась. По форме реестр выглядит как готовая база для расследования. По существу он работает иначе.
Карточка нужна тогда, когда работа всплывает. Если работа лежит в частном собрании и не выставляется, реестр её не найдёт. Реестр это сито, которое срабатывает только когда сито трясут. А трясут его на аукционах, на выставках, при оформлении страховок.
Вот почему «Еврейка с апельсинами» вернулась. Кто-то решил продать. И сито сработало.
Дело, которое никто не ведёт
Здесь начинается самое любопытное. Я проверял по двум источникам, и оба говорят одно и то же: активного расследования по конкретным польским утратам Интерпол не ведёт. Есть база Stolen Works of Art. Есть карточки. Есть процедура: при появлении работы на легальном рынке должна сработать сверка. Дальше всё.
Это не злонамеренность. Это устройство международного розыска. Интерпол не оперативное подразделение. Он не работает с агентурой, не выезжает к коллекционерам, не вскрывает депозитарии. Он ведёт базу. Когда страна делает запрос, а работа всплывает на легальном рынке, цепочка замыкается.
В случае с польскими картинами цепочка чаще всего не замыкается. Потому что картины не всплывают.
Всё сходилось. Так казалось весной 2011, когда возвращение Герымского обсуждали в прессе. Появился прецедент. За ним должны были пойти другие находки, и шли разговоры о новой волне реституции.
Прошло пятнадцать лет. Других возвращений такого масштаба не случилось. Реестр пополняется новыми сведениями, а не закрытыми позициями.
Что значит «закрыто»
В дипломатической переписке закрытие дела звучит мягко. Сторона А не имеет претензий на текущий момент. Сторона Б принимает к сведению. По форме это не отказ, а пауза. По существу пауза длится десятилетиями, и её никто не размыкает.
Возможна и другая трактовка: расследование как процесс невыгодно никому из участников. Странам-получателям имущества невыгодно ворошить частные коллекции. Странам-источникам выгодно держать публичный реестр, но не давить на партнёров. Аукционным домам невыгодно проверять провенанс глубже минимума, иначе рынок сократится.
Эту трактовку я держу как версию, не как приговор. Но она объясняет, почему «Еврейка с апельсинами» это исключение, а не правило.
Висит и молчит
Картина сейчас в постоянной экспозиции Национального музея Варшавы. Рядом с ней нет таблички, объясняющей, что путь обратно был случайным. Это и не нужно: посетитель видит работу 1881 года, написанную для уличного света, и читает её как живопись.
Я смотрю на неё иначе. Я вижу одну позицию из шестидесяти трёх тысяч, которую вернул аукционный каталог, а не следствие. И вижу остальные шестьдесят две тысячи девятьсот девяносто девять, которые пока не выставили на продажу.
Если у вас есть версия, почему именно эта картина дошла до открытых торгов, а тысячи других не доходят, мне интересно её услышать. Эта несимметрия пока что мне самому не даёт покоя.