– Девушка здесь жила, Катя. Тоненькая такая, с рыжей косой. Вот, посмотрите на фото, это же ваш адрес на обороте написан?
Я медленно вытерла руки о белоснежный фартук, чувствуя, как под ребрами на мгновение стало пусто и холодно. Передо мной стояла женщина – выцветшая, сутулая, в тяжелом шерстяном платке, который в нашем сочинском июне смотрелся как погребальный саван. Елена. Мать той самой «проблемной» гостьи, которую мы с Арменом выносили из четвертого номера в три часа ночи, завернув в старый брезент.
– Мало ли кто у нас живет, женщина, – я прищурилась, глядя на экран ее старенького телефона. – Сезон в разгаре, заезд за заездом. Вы на часы смотрели? У нас расчетный час, горничные с ног валятся, а вы с расспросами.
– Она не выходит на связь две недели, – голос Елены дрогнул, и она вцепилась в край моей стойки регистрации. – Сказала, что нашла тут работу администратором. А потом – тишина. Я в полицию ходила, они говорят: «Гуляет ваша девка». Но Катенька не такая...
Я посмотрела на ее натруженные пальцы. Внутри меня не шевельнулось ни капли жалости. Только расчет. Если эта женщина начнет здесь копать, мой гостевой дом закроют на экспертизы, Армена затаскают по допросам, а наш бизнес, в который вложено всё до последней копейки, пойдет прахом. Один труп из-за «передоза» – и репутация отеля, где «всё включено», превратится в пепелище.
– Ладно, не причитайте, – я картинно вздохнула, поправляя пепельно-русую прядь. – Армен! Дорогой, принеси гостье воды. Жарко на улице, вот у людей голова и кружится.
Армен вышел из тени виноградной арки. Его огромное тело заслонило свет. Он взглянул на меня, и в его глазах я прочитала тот же ледяной вопрос: «Что делать?».
– В четвертом номере сейчас пусто? – спросила я мужа, хотя знала ответ.
– Бронь через два часа, Анечка. Курортники из Самары приедут.
– Вот и отлично. Зайдите, Елена, посмотрите. Может, признаете вещи. У нас как раз остались чьи-то шлепанцы и сарафан в забытых вещах.
Мы пошли по коридору. Шаги Елены звучали глухо, а мои – звонко, уверенно. Я открыла дверь ключом-картой. В номере пахло хлоркой и дешевым освежителем с ароматом морского бриза. Елена замерла на пороге, оглядывая пустую комнату. Она не видела, как я незаметно отодвинула ногой край пушистого бежевого ковра, проверяя, плотно ли он прилегает к полу в том самом месте.
– Вот тут она жила? – Елена сделала шаг внутрь и вдруг пошатнулась. – Ой, голова... Как будто гарью пахнет.
– Это чебуречная на углу дымит, – отрезала я. – Смотрите, ваши вещи?
Я достала из шкафа пакет с тряпками, которые мы не успели сжечь. Елена прижала к лицу дешевую майку со стразами и завыла – тихо, по-собачьи.
– Ее... Катенькина... Господи, где же она сама?
Я стояла у окна, глядя на море. В порту стоял белый лайнер. Красиво.
– Знаете, Елена, – я повернулась к ней, чеканя слова. – Дочь ваша тут не работала. Она с какими-то парнями специфическими крутилась. Ночами гуляла, чаевые у них выпрашивала. А потом собралась и уехала. Сказала, в Турцию позвали, на яхту.
– В Турцию? – Елена подняла на меня затуманенные глаза. – Без документов? Паспорт-то дома остался...
Она сделала шаг к центру комнаты и вдруг замерла. Ее взгляд упал на ковер.
– А что это у вас ковер так криво лежит? – прошептала она, наклоняясь.
Мои пальцы сжались на дверной ручке так, что побелели костяшки.
– Не трогайте, там пол только что помыли, скользко! – крикнула я, но было поздно.
Елена дернула край ворсистого полотна. Под ним, на светлом ламинате, красовалось отчетливое, темное, почти черное пятно, которое не взяла никакая химия.
***
– Что это? – Елена осела на пол, и её сухие пальцы коснулись края ковролина. – Анечка, посмотрите, оно же бурое... Как кровь запекшаяся.
Я почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок, но лицо осталось неподвижным, словно маска из дорогого фарфора. Это был тот самый момент, когда нужно либо бить первой, либо проиграть всё. Армен замер в дверях, его тяжелое дыхание заполнило комнату. Он сжал кулаки, и я поняла: ещё секунда, и он сорвется. Нужно было брать ситуацию в свои руки.
– Женщина, вы в своем уме? – я прикрикнула так натурально, что сама почти поверила в свое возмущение. – Какая кровь? Это вино! Здесь до вас пара жила из Новосибирска, так они так «отдыхали», что я три дня номер отмывала. Бутылку красного сухого прямо на ковер опрокинули. Вы что мне тут детектив устраиваете?
– Вино? – Елена подняла на меня глаза, полные слез и какого-то жуткого, потустороннего сомнения. – Но оно пахнет... железом. И кулон... Катя всегда носила серебряное сердечко. Я его только что под плинтусом видела, блеснуло что-то.
Она потянулась рукой к щели между полом и стеной. Мое сердце пропустило удар. Кулон. Мы просмотрели его, когда в спешке затирали следы того рокового вечера.
– Армен, помоги даме встать! – скомандовала я, делая шаг вперед и незаметно наступая каблуком на то место, где блестело серебро. – У неё явно перегрев. Видите, бредит уже. Какие кулоны? Какие пятна?
Армен подхватил Елену под локти. Он сделал это слишком резко, почти грубо. Женщина охнула, попыталась вырваться, но силы были не равны.
– Отпустите! Мне нужно посмотреть! Если это Катина кровь... если вы с ней что-то сделали...
– Так, всё, – я перешла на ледяной тон, который обычно приберегала для самых наглых курортников. – Я хотела по-хорошему. Пожалела мать, пустила в номер без полиции, вещи отдала. А вы мне тут обвинениями швыряетесь? Знаете, как это называется? Клевета. Статья 128.1 Уголовного кодекса. У меня муж – уважаемый человек, у нас бизнес, репутация.
Я вытащила телефон и демонстративно набрала номер.
– Алло, охрана? У нас в четвертом номере неадекватная посетительница. Похоже на весеннее обострение. Вызывайте специализированную бригаду, тут человек на людей кидается и бредит.
– Вы что делаете? – прошептала Елена, белея губами. – Я просто ищу дочь...
– Вы не ищете, вы порочите честное имя моего дома, – отрезала я. – Ваша дочь, судя по всему, в этом номере не только вино пила. Мы нашли тут шприцы после её отъезда. Я не хотела вам говорить, берегла ваши чувства, но раз вы так... Она сторчалась и сбежала с первым встречным дальнобойщиком. Такие, как она, долго на одном месте не задерживаются.
Елена замахнулась, чтобы ударить меня по лицу, но Армен перехватил её руку. В этот момент в коридоре послышались тяжелые шаги и голоса. Это были не охранники. Это приехал Никита, наш стажер, и с ним были те самые туристы из Самары, чья бронь начиналась через час.
– Анна Николаевна, а мы вот, заселяться... – Никита замер на пороге, глядя на то, как Армен заламывает руки плачущей старухе.
Я обернулась к гостям с лучезарной, безупречной улыбкой, хотя внутри меня всё клокотало от ярости.
– Ой, простите за эту сцену, дорогие! – прощебетала я. – Бывшая сотрудница, никак не может смириться с увольнением из-за воровства. Сейчас мы её проводим. Никита, отведи гостей в бар, угости домашним вином за счет заведения. Мы сейчас закончим.
Елена посмотрела на меня с такой ненавистью, что на мгновение мне стало не по себе. Но я знала: у этой женщины нет ни денег, ни связей, ни сил. А у меня – весь этот город в кармане.
***
– Ты её никуда не поведешь! – Елена вцепилась в косяк, когда Армен попытался вытолкнуть её в коридор. – Я видела кровь! Я вызову полицию, пусть они смотрят, пусть весь ваш клоповник перевернут!
Я почувствовала, как внутри всё сжалось в холодный, плотный узел. Если она сейчас закричит на весь двор, курортники из Самары развернутся и уйдут, а за ними – и все остальные. Сезон будет сорван, а на пороге вместо гостей появятся следователи. Я посмотрела на Никиту – стажер стоял бледный, переводя взгляд с меня на бьющуюся в руках Армена женщину.
– Никита, – мой голос прозвучал удивительно спокойно, почти ласково. – Проводи гостей в беседку. И вызови психиатрическую. Я же говорила, у бедной женщины помутился рассудок после потери дочери. Видишь, она уже галлюцинирует.
Я шагнула к Елене и, убедившись, что гости скрылись за поворотом, наклонилась к самому её уху.
– Слушай меня внимательно, мать-героиня, – прошипела я, и мой голос стал похож на шелест гадюки в сухой траве. – Твоя дочь сдохла здесь от того, что вколола себе лишнего. Мы её пальцем не тронули. Но если ты сейчас не закроешь рот, я сделаю так, что её найдут в таком месте и в таком виде, что ты до конца жизни будешь отмываться от позора. Я скажу, что она обчистила сейф у генерала, который тут жил, и подсадила на иглу его сына. Ты этого хочешь?
Елена замерла. Её глаза расширились, в них плескался первобытный, животный ужас. Она смотрела на меня и видела не хозяйку гостевого дома, а палача.
– Ты... ты чудовище... – выдохнула она, и её тело обмякло.
– Я бизнесмен, дорогая. А бизнес не терпит сантиментов. Армен, выведи её через задний двор. И проследи, чтобы она села на ближайшую электричку до Краснодара.
Через десять минут в гостевом доме снова воцарился идеальный порядок. Армен вернулся, вытирая пот со лба, и просто кивнул: «Уехала». Я зашла в четвертый номер, плотно закрыла дверь и опустилась на колени перед тем самым пятном. Достала из кармана серебряное сердечко, которое всё-таки успела подобрать, пока Елена боролась с мужем. Маленькая, дешевая побрякушка.
Я взяла заранее приготовленный флакон с едким концентратом и вылила его прямо на ламинат. Дымка пошла почти сразу. Я терла пол щеткой до тех пор, пока руки не начали дрожать от напряжения. Когда я закончила, на месте бурого следа зияла идеально чистая, вытравленная до белизны полоса.
– Анечка, гости спрашивают, когда можно заносить чемоданы? – голос Никиты из-за двери заставил меня вздрогнуть.
– Прямо сейчас, Никитушка. Скажи, что номер готов. Мы просто... обновили интерьер.
Я бросила щетку в ведро и расправила ковер. Новые жильцы никогда не узнают, что под их ногами – чья-то прерванная жизнь. Они будут пить вино, смеяться и заниматься любовью там, где я выжигала правду кислотой.
***
Елена сидела на жестком сиденье электрички, прижимая к груди пакет с вещами дочери. Её взгляд был устремлен в темное окно, где мелькали огни ночного Сочи. Она больше не плакала. Внутри неё что-то окончательно сломалось, выгорело дотла под ледяным взглядом хозяйки гостевого дома. Она понимала, что проиграла. Проиграла этой женщине в белоснежном сарафане, чей голос до сих пор звучал в ушах смертным приговором её Катеньке.
Липкий, удушливый страх заставлял её вздрагивать от каждого шороха в вагоне. Ей казалось, что Армен всё еще идет за ней, что его огромная тень накроет её в любую минуту. Она чувствовала себя раздавленным насекомым под тяжелым каблуком Анны. В этом мире, где правда стоила дешевле койко-места в «сезон», ей не было места. Спесь и надежда сменились серым, безнадежным осознанием: её дочь стерли из истории города так же легко, как пятно на полу.
***
Я стояла на балконе и смотрела, как Армен раздувает мангал. Запах жареного мяса смешивался с ароматом магнолий. Жизнь продолжалась. Новые гости из Самары уже вовсю распевали песни под гитару в беседке, и никто из них даже не заподозрил, какая драма разыгралась в их номере всего час назад. Я поправила выбившуюся пепельную прядь и улыбнулась своему отражению в стекле.
Говорят, у каждого дома есть душа. Мой дом – это сытый, хищный зверь, которого я кормлю чужими тайнами и своими грехами. Я посмотрела на свои руки: кожа на пальцах слегка покраснела от химии, но это была малая цена за тишину. В этом бизнесе выживают не добрые, а эффективные. И если ради процветания семьи мне нужно будет вытравить еще пару жизней из памяти города – я сделаю это, не моргнув глазом. Ведь в Сочи главное – это чтобы море оставалось синим, а репутация – белоснежной.