Стол -зала был сделан из темного ореха, отполирован до такой степени, что в его поверхности отражались лица всех присутствующих — искаженные, бледные, словно под водой. Лампы дневного света гудели ровно, монотонно, на частоте, которая со временем начинала резать слух, проникать под черепную коробку и стучать там что есть мочи. Воздух в помещении был пересушен, пах кондиционером и чем-то химическим, возможно, полиролью для мебели, которой убирающие протирали стол каждую ночь, пока остальные спали или не спали, кто как мог в этом здании без окон. Уилсон сидел в конце этого стола, на самом краю, как будто его туда усадили намеренно, чтобы он мог быстрее выйти, если что. Он и сам чувствовал себя ненужным здесь — его место было в маленьком кабинете на третьем этаже, где из окна, если сильно вытянуть шею, можно было увидеть кусок парковки и фонарь, который мигал каждые четыре секунды. Там было его кресло с протертым подлокотником, там стояла его кружка с надписью, которую ему подарила дочь четыре года назад на день отца, и которую он стеснялся поставить на стол перед другими людьми.
Директор сидел во главе, и вокруг него было пустое пространство — примерно метр с каждой стороны, как будто люди боялись приблизиться. Он был крупным мужчиной с короткими седыми волосами и красным лицом, которое в зависимости от настроения могло быть просто красным или багровым, и сейчас оно было где-то посередине, в тревожной переходной зоне. Руки он держал на столе, пальцы сложены, и казалось, что он молится, но Уилсон знал, что этот человек никогда в жизни ни перед кем не молился, разве что перед собственной карьерой.
– Хорошо.
Директор кивнул. Медленно, тяжело, как будто это движение далось ему с трудом. Потом он повернул голову в сторону дальнего конца стола. Повернулся не сразу — сначала взгляд прошел по всем сидящим, задержался на ком-то посередине, на ком-то ближе к краю, и только потом добрался до Уилсона. Этот взгляд был как луч сканера, который считывает информацию и находит брак.
– А теперь я хочу послушать агента Уилсона.
Уилсон почувствовал, как что-то сжалось у него в животе. Не от страха именно — он давно уже не боялся директора в том первобытном смысле, — а от предчувствия. Он знал, что этот момент наступит. Всю неделю знал. С тех пор как отправил сводку в четверг вечером, в половине девятого, когда в офисе кроме него никого не было, а за окном шел дождь — тот особенный вашингтонский дождь, который не освежает, а наоборот, делает всё вокруг более липким и неприятным. Он тогда сидел перед монитором и читал то, что написал, и понимал, что это плохо. Понимал, но отправил. Потому что альтернатива была хуже.
– Да, сэр?
Он поднялся со стула. Ноги чуть подкосились — не заметно для других, но он сам почувствовал, как колени на мгновение потеряли жесткость. Правая рука сама по себе потянулась к галстуку, поправила его, хотя галстук сидел нормально. Это был нервный жест, от которого он не мог избавиться, как от -а. Жена говорила ему, что это дурная привычка, что он дергает галстук, как школьник перед доской. Жена. Он подумал о ней на секунду — она сейчас дома, наверное, ложится спать или уже спит, и не знает, что её муж стоит перед столом из темного ореха и готовится к тому, что может стать концом его карьеры. Или не концом. Он не знал, чего ожидать, и это было самое худшее.
– Вы возглавляете отдел аналитики, Уилсон?
– Да, сэр.
Голос звучал ровно. Он тренировался перед зеркалом. Не перед зеркалом — перед ванной, утром, пока брился. Произносил фразы вслух, контролируя интонацию. Это помогало. Немного.
– Не надо мне дакать!
Удар кулака по столу был громким — гораздо громче, чем можно было ожидать от одного кулака и одной поверхности. Звук -ем отскочил от стен, потолка, и где-то в углу зазвенела стеклянная ваза с цветами, которые кто-то ставил здесь каждое утро ради приличия. Уилсон вздрогнул. Не от звука — от резкости перехода. Еще секунду назад директор говорил спокойно, почти мягко, и вот теперь — взрыв. Это было как стоять на берегу и видеть, как волна вдруг вырастает из ничего.
– Что за дерьмо вы написали в последней сводке?! Что происходит?!
Директор поднялся. Стул отъехал назад с тихим скрежетом. Он был высоким — выше, чем казалось, когда сидел, — и сейчас нависал над столом, над всеми, и в этих лампах дневного света тени под его глазами казались глубже, чем обычно.
– Мне нужны были прогнозы по юго-восточной Азии и влиянию торговой войны Китая с Соединенными Штатами на финансовую стабильность в Океании! Что за ерунду вы мне прислали?! Это какое-то гадание, а не прогноз!
Уилсон молчал. В горле пересохло. Он думал о воде — о стакане воды, который стоял перед ним на столе, но до которого было страшно потянуться, потому что любое движение сейчас могло быть истолковано неправильно. Он вспомнил, как три года назад, на своем первом совещании при этом директоре, тоже хотел выпить воды, и тогда тоже не смог, и тогда тоже директор орал, хотя по другому поводу и на другого человека. Вода в том стакане тогда стояла нетронутой весь час, и когда совещание закончилось, Уилсон понял, что даже не помнит, налил он её сам или она стояла там с предыдущей встречи.
– Сэр, но...
Он откашлялся. Горло -илось, не хотело произносить слова.
– Вы сами сократили бюджет нашего подразделения почти в десять раз... Фактически, в отделе остались только я и Смит.
Смит. Уилсон подумал о Смите. Смит сидел сейчас в их кабинете на третьем этаже, вероятно, пил кофе из той же кружки, что и всегда, — белой, без надписей, абсолютно безликой, как и сам Смит. Смит был хорошим человеком. Тихим. Он никогда не жаловался, никогда не повышал голос, делал свою работу méthodiquement, шаг за шагом, и если ему говорили, что бюджета больше нет, он просто кивал и продолжал работать, столько же часов, за столько же денег, просто без ресурсов. Уилсона иногда бесило это спокойствие, а иногда завидовало. Сейчас он чувствовал что-то среднее — тяжесть, которая давила на плечи, потому что Смит не знал, что происходит здесь, в этом зале, и не узнает, если Уилсон выкрутится. А если не выкрутится — узнает вместе со всеми.
– Два человека?
Директор отступил на полшага назад. Удивление в его голосе было настоящим — Уилсон это услышал и даже как-то не ожидал. Он думал, что директор знает. Должен знать. Кто сокращает бюджет — тот должен понимать, к чему это приводит. Но, оказывается, нет. Выходит, цифры в таблицах были просто цифрами, а за ними не стояли никакие люди, никакие лица, никакие стулья в пустеющем кабинете.
– Но последние три месяца вы прекрасно справлялись! И не жаловались... А теперь вдруг перестали?!
Три месяца. Уилсон подумал об этих трех месяцах. О том, как он сидел по вечерам в квартире, в гостиной, пока дочь делала уроки в своей комнате, а жена смотрела телевизор с наушниками, чтобы его не мешать. Он сидел с ноутбуком на коленях и делал то, что делал. И это работало. Боже, как это работало. Каждый понедельник он приходил в офис, распечатывал сводку, кладя её на стол директору лично, и каждый раз директор пробегал её глазами и кивал — не то чтобы с восторгом, но с одобрением, с тем особым кивком, который означал "нормально, не беси меня". И Уилсон ходил обратно к себе и садился в кресло с протертым подлокотником и чувствовал облегчение. Облегчение, которое длилось до следующей пятницы, когда нужно было начинать всё заново.
Все присутствующие на совещании посмотрели на Уилсона. Он это почувствовал — не увидел именно, а почувствовал, как сдвигается внимание, как двадцать с лишним пар глаз поворачиваются в его сторону, и по спине пробегает волна холода, которая не имеет отношения к кондиционеру.
– Честно говоря...
Пауза. Он понимал, что сейчас скажет, и понимал, что после этого назад пути нет. Ничего. Ни одного. Даже если директор простит, даже если всё обойдется, этот момент останется — в протоколе, в памяти людей, в его собственной памяти, которая будет будить его ночью еще долгие годы.
– Мы отдали аналитику на аутсорс.
Тишина. Не та тишина, которая бывает между словами, — та тишина, которая наступает после катастрофы, когда люди ещё не поняли, что произошло, но уже чувствуют, что что-то непоправимое сдвинулось с места. Кондиционер гудел. Лампа в углу мигнула один раз. Где-то за стеной прошлась охрана — тяжелые шаги, равномерные, беззаботные.
– Аналитику ЦРУ делала какая-то сторонняя организация?
Голос директора был тихим. Тихим и плоским, как поверхность воды в закрытом бассейне. Уилсон предпочел бы, чтобы он кричал. Кричать было бы легче — криком можно было перешептаться, можно было бы оправдаться громче, перекричать. Но этот тихий голос — он пробирал до костей.
– Да, сэр. В свое оправдание могу сказать, что исполнителей было очень много. Каждый выполнял свою часть работы и не знал заказчика. Эдакий краудсорсинг...
Слово повисло в воздухе, как муха, которая влетела в комнату и не может найти выход. Краудсорсинг. Уилсон сам не любил это слово — оно звучало модно и пусто одновременно, как большинство слов, которые придумывают в Кремниевой долине и которые потом подхватывают все остальные, не понимая смысла. Но смысл-то здесь был. Был, как ни крути.
– Твою мать...
Директор взялся за голову. Пальцы пальцем ввалились в короткие седые волосы. Он стоял так секунды три, может четыре, и Уилсон считал эти секунды, как считается время перед ударом волны, когда ты уже видишь её, но ещё не можешь повернуться.
– Уилсон, да вы... вы либо предатель, либо идиот. Вас надо расстрелять.
Уилсон не испугался. Он знал, что это фигура речи. Он знал, что здесь, в этом здании, в этом городе, в этой стране людей не расстреливают за ошибки на работе, как бы грубы они ни были. Но что-то в слове "предатель" застряло, как кость в горле. Предатель. Он предал кого? Кого он предал? Систему? Директора? Страну? Он пытался выжить. Он пытался сделать так, чтобы всё работало, потому что ему платили за то, чтобы всё работало, а не за то, чтобы всё не работало, и если инструмент сломан, ты чинишь его чем можешь, а не сидишь и не ждёшь, пока кто-то другой придёт и починит.
– И, кстати, бесплатно! Я сэкономил кучу денег для ЦРУ!
Голос дрогнул. Он не хотел, чтобы дрогнул. Он тренировался, но тренировки не помогают, когда реальность оказывается плотнее и тяжелее, чем ты представлял. Дрожь была в последних словах, в слове "бесплатно", и он ненавидел себя за эту дрожь, потому что она выдавала его, показывала слабость, а слабость здесь пахла кровью, и акулы чувствовали её за мили.
– Это как?
Директор опустил руки. Лицо было не просто красным — оно было серым под краснотой, как пепел под углями.
– Ну, я писал в социальных сетях и на различных форумах. Мол, что вы думаете по Китаю? Потом перелогинивался и писал — мол, Соединенные Штаты победят в торговой войне, как думаете? Опять перелогинивался и писал третий вопрос... А потом читал комментарии. Приходили всякие эксперты, доказывали, демонстрировали данные, выкладки, обосновывали теории...
Он говорил быстро. Слишком быстро. Слова бежали друг за другом, как люди, которые бегут из горящего здания, и каждое слово было маленьким бегущим человеком, и он не мог остановить их, потому что если остановит — то уже не сможет начать снова, и тогда останется только молчание, а в молчании нет оправдания.
Все присутствующие удивленно смотрели на Уилсона. Он видел это боковым зрением — склоненные головы, приоткрытые рты, брови, которые поднялись так высоко, что, казалось, вот-вот отлетят. Кто-то в втором ряду покачнул головой — медленно, почти незаметно, но Уилсон заметил.
– То есть аналитика для ЦРУ, та самая, на которую мы опирались, проводя сложнейшие операции — это компиляция мнений диванных экспертов?
Директор говорил почти шепотом. Шепот был страшнее крика. Шепот означал, что человек за столом прошёл все стадии гнева и добрался до какой-то конечной точки, где нет ни ярости, ни разочарования — есть только пустота.
– Да, сэр... Но это ведь работало! Согласитесь! Помните аналитику по Сингапуру? Или данные по международным террористам? Геополитические выкладки по Ближнему Востоку?
Уилсон вспомнил сводку по Сингапуру. Она была хорошей. По-настоящему хорошей. Там был парень — никнейм он уже не помнил, что-то с цифрами — который работал в страховой компании в Сиднее и по вечерам писал на форуме о макроэкономике Азиатско-Тихоокеанского региона. Он не был специалистом в строгом смысле слова, но у него было что-то лучше специализации — интуиция, помноженная на огромный объем прочитанного, и он выдавал такие связки, такие причинно-следственные цепочки, которые ни один профессиональный аналитик не смог бы построить, потому что профессиональный аналитик думает -ами, а этот человек думал свободно. Уилсон тогда три ночи компилировал его комментарии с комментариями еще пятерых людей, и получился отчет, на который директор кивнул с особенным одобрением — тем кивком, который он -ировал только для хорошей работы.
– Допустим. Это и вправду были прекрасные отчеты. Но в чем тогда проблема? Почему ваша система дала сбой?
Директор сел обратно в кресло. Сел медленно, осторожно, как садится человек, у которого болит спина. Сел и положил руки на стол, и теперь пальцы не были сложены — они лежали плоско, растопыренно, как будто ловили что-то невидимое.
Уилсон закрыл глаза на секунду. Он знал, что сейчас скажет, и знал, как это прозвучит, и никакие слова, никакие обороты, никакая подготовка не сделают это звучание приемлемым. Это будет звучать так, как оно есть — абсурдно, трагически, смешно.
– Первое сентября, сэр.
– И что?
– Основной пул экспертов в школе, сэр. Домашка и все такое.
Кондиционер гудел. Ваза в углу больше не звенела. Лампы дневного света жгли ровно, безжалостно, выхватывая из полумрака каждый миллиметр этого стола, этих лиц, этих рук, которые лежали на ореховом дереве и не шевелились. Уилсон стоял и ждал. Он не знал, чего именно ждет, но стоял и ждал, как стоял перед монитором в четверг вечером, и как стоял три года назад перед этим же столом, и как, наверное, будет стоять еще много раз — потому что жизнь, как он уже понял, состоит из таких вот стояний, и ничего .
