«Я ведь сам не сразу понял, что моё счастье превратилось для них в пытку. Когда тебе хорошо, то можешь и не заметить, как соседу твоё хорошее отдаётся».
Он стал рассказывать с самого начала. И в его рассказе я сразу узнал ту особую интонацию, какая бывает у людей, кому важно объяснить, как именно у них получилось то, что получилось.
Остался один после смерти жены. Дочь давно вышла замуж, переехала, появились внуки, заходила раз в неделю. Она и принесла канарейку через два месяца после похорон. Зорьку. Он сначала злился: что за глупость - перья, пыль, крошки по всему дому. А через неделю поймал себя на том, что разговаривает с ней по утрам, наливая себе чай.
«Я ей: „Зорь, ты сегодня такая звонкая", - а она мне в ответ заливается. И мне, приятно».
Через год купил вторую на птичьем рынке, чтобы Зорька не скучала.
«Я тогда наивно думал, что они так и будут две. Ага».
Прошло немного времени, и на лоджии стояло восемь клеток. Появился попугай Кеша, серый жако. Попал в дом из квартиры, где умерла одинокая старушка и наследники не хотели возиться. Кеша оказался говорящий и упрямый.
«Я каждое утро в полшестого просыпался под их пение и был счастлив. Я и забыл, что бывает так: просыпаешься, а тебе хорошо».
«А потом появилась Алина».
Алина была соседкой через стенку. Молодая женщина, тридцать четыре, двое детей: мальчик пяти лет и девочка, которой только-только полгода исполнилось.
Их детская граничила с комнатой и лоджией моего попутчика.
«Она первый раз пришла нормально», вспоминал он.
Вздохнул.
«И вот стоит у меня в коридоре и говорит: „Виктор Семёнович, вы извините, что я только сейчас. У меня Маша месяц спит очень плохо, и я уже не понимаю, какое сегодня число". Она не ругалась. Она попросила. Очень устало попросила: „Если можно, пожалуйста, сделайте что-нибудь. Я уже не помню какое сегодня число, потому что у нас утром спать невозможно из-за пения птиц …" И смотрит. И я по её глазам вижу, что она правда не помнит, какое сегодня число».
Он замолчал. Потёр виски. Хрустнул шеей.
«Я обещал, я тогда был уверен, что справлюсь».
Он попытался сделать шумоизоляцию. Поехал на строительный рынок, привёз листы какого-то дорогого материала, оклеил всю лоджию изнутри. Перенёс самые громкие клетки вглубь. Поставил толстое одеяло на общую стенку, сделал, что мог.
«А они же всё равно поют. Канарейка ведь не понимает, что у вас за стенкой младенец. Она просто поёт. И их у меня тогда было около двадцати».
Алина пришла второй раз. Уже не так вежливо. Принесла видео на телефоне: их детская в семь утра, ребёнок плачет, на фоне звонкий, многоголосый канареечный хор.
«И что там слышно, я вам скажу, не пение. Это стена звука. Я когда увидел, понял. Но что сделать с этим - не мог придумать».
Через день пришёл её муж, молодой парень, моложе Алины, спортивный, с отцовской усталостью на лице. Он не кричал, сказал только:
«Виктор Семёнович, я не хочу до полиции доходить. Но и вы поймите, у нас по-другому никак».
«Дошло?»
«Дошло. Они, конечно, сами не хотели. Через домовой чат сначала. Жалобы, потом коллективное обращение, в котором все, кто меня окружает, расписались. Семь квартир. Я ведь до этого со всеми с ними здоровался: здравствуйте, до свидания. А тут увидел в чате список из семи фамилий, и…»
Он показал жестом, как в груди стало пусто. Провёл ладонью у себя по куртке, будто что-то оттуда выгребая.
«А участковый приходил хороший. Сидел у меня на кухне, чай пил, на лоджию сходил». Виктор Семёнович помолчал.
Он позвонил Олегу в тот же вечер. Олег, его институтский товарищ, давно перебрался в деревню под Кириллов, держал коз, две теплицы, банный сруб и был из тех людей, которые откликаются на любую вашу беду. Олег сказал: «привози».
«А ночью я пошёл на лоджию и сел среди них».
Он просидел до рассвета, слушал. Знал, что они начинают петь не все сразу: сначала один, тихо, как пробу делает, потом второй, потом третий, и к шести утра поют все. И понимал, что отдать всех - это вторая смерть.
«Я Нину похоронил один раз. И я не хочу, чтоб после Нины ушла ещё и Зорька. И Кеша. И эти щеглы. И малиновки. Я их…»
Он не договорил. Махнул рукой. Развязал и снова завязал шнурок очков, как будто это могло чем-то помочь.
«И тогда я понял, что мне придётся выбирать»,- сказал он.
В понедельник он взял лист в клетку, провёл линию посередине и написал сверху одной колонки «увезти», другой «оставить».
«Я этого никогда никому не рассказывал. Вам потому, что мы расстанемся через шесть часов и больше не увидимся. В этом моя единственная сейчас удобность».
Он сидел за столом с этим листом. Ходил на лоджию и смотрел на каждого по очереди. Называл имена. Зорька. Тоша. Кеша…
Канарейки поют громче всего, заводятся на рассвете и держат партию до темноты. Щеглы тише. Попугай отдельная песня: его можно прикрыть тряпкой, и он замолчит, как стыдливый. Он начал писать в колонку «увезти» канареек. Зорьку не написал.
Зорьку он не мог. Оставил её напоследок. Пошёл, заварил чай, выпил, вернулся к листу. И долго сидел, держа карандаш над пустой строчкой.
Виктор Семёнович положил ладонь на свой синий клеёнчатый блокнот, погладил его, как кота.
«И потом я и её в эту колонку записал».
«Зорьку?»
«Зорьку. Потому что она самая громкая. Если оставлять, то тех, кто хоть как-то стихнет, когда я попрошу, а она не стихнет. Она же Зорька».
Ещё он рассказал, как утром в пятницу спускался выкидывать мусор и на площадке между этажами столкнулся с Алиной.
Алина на секунду остановилась. Виктор Семёнович остановился тоже.
«Я сказал ей: „Алина, я в субботу половину отдам. Вторую половину тише сделаю, обещаю. Самых громких не будет. Простите меня"».
Я смотрел на него и видел, как у него сейчас, тут, в купе, дрожала нижняя губа.
«А она долго на меня смотрела. У неё под глазами были тёмные полосы, не от косметики, а от человеческой усталости, какая бывает у людей, которые давно плохо спят. Сглотнула. И сказала, тихо на выдохе: „Я знаю, Виктор Семёнович. Спасибо вам"».
Он провёл по очкам.
«И всё. Я пошёл вниз. Она наверх. Никто не обернулся».
Он замолчал. Подумал. Поправил себя.
«Хотя нет, я обернулся. Уже у двери подъезда. Она стояла наверху, на площадке, всё ещё и смотрела мне вслед. И мне кажется… мне кажется, она понимала, как мне сейчас. Так же, как я понимал её, когда у неё за стенкой не спал младенец, а у меня пела Зорька».
«А детям лучше будет?» спросил я. «После субботы?»
Он покачал головой.
«Не знаю. Как Олег увезёт половину, я пару дней буду слушать тех, что остались. Если всё равно слышно за стенкой, то надо будет, наверное, ещё раз разделить. И ещё если нужно будет. У меня, понимаете, в тетрадке другая колонка тоже не окончательная».
Он замолчал в раздумьях, будто мысленно делил свою тетрадку на две колонки.
А я подумал, наверное, на самом деле там не было правильного выбора и не было победителей.
Был человек, который слишком долго жил один, и женщина, которая слишком долго не спала. И оба они в какой-то момент увидели чужую боль - не свою. А это, наверное, сегодня редкость куда большая, чем доброта.
Думаю, тогда на лестнице уставшая молодая мать и старик с клетками поняли один другого до конца, хотя оба были по разные стороны стены.
Наверное, именно с этого и начинается человечность: когда тебе плохо, но ты всё равно находишь место для чужого «тоже плохо».