– Оля, спрячь это, ради Христа, у меня дома он каждый угол вынюхивает, – Светлана сунула мне в руки сверток, замотанный в полиэтилен и заклеенный скотчем.
Она дышала часто, мелко, как загнанная лайка после гона. На лбу выступила испарина, хотя в сенях фельдшерского пункта гулял октябрьский сквозняк. Пальцы у соседки дрожали, а под ногтем на указательном пальце темнела свежая ссадина.
– Проходи, Света. Не в дверях же. Анамнез твой мне и так ясен, а вот симптоматика пугает, – я посторонилась, пропуская её в процедурную.
Запах спирта и сушеной ромашки обычно успокаивает людей, но Светлану колотило. Она присела на край кушетки, вцепившись в свои колени. На ней был старый изумрудный платок – мой подарок на прошлый день рождения. Забавно, как вещи меняют смысл. Тогда это был символ дружбы, теперь – маскировка для синяков на шее.
– Что там? – я взвесила сверток на руке.
Грамм четыреста. Плотный. Не настойка и не мазь.
– Там жизнь моя, Оль. Пять лет по копейке собирала. Продавала яйца втайне, ягоду сдавала, шабашила в райцентре, когда он на смене был. Здесь семьсот тысяч. На первое время в городе хватит. Квартиру сниму, Пашку в школу устрою... Костя ведь убьет, если найдет. Он вчера за ужином сказал, что я – его собственность, как корова или трактор.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри просыпается старый, холодный хирург. Тот самый, который не сочувствует боли, а оценивает рентабельность операции. Семьсот тысяч. В нашей деревне на эти деньги можно выкупить тот самый луг за фельдшерским пунктом, на который Костя давно зарился. А если Костя получит луг, он подпишет мне разрешение на расширение аптекарского огорода.
– Спрячу, – ответила я, убирая сверток в сейф для сильнодействующих препаратов. – Под замок. Здесь его даже участковый без ордера не тронет. Но ты понимаешь, Светлана, что это – хронь? Ты не убежишь. Он тебя по запаху найдет.
– Убегу! – вскинулась она, и в её зеленых глазах на миг вспыхнул огонек. – Шестнадцатого числа он уезжает на лесопилку на три дня. Тогда и рвану. Поможешь?
– Помогу, – эхом отозвалась я, поворачивая ключ в замке сейфа. – Куда я денусь.
Вечером, когда Света ушла, я долго сидела в сумерках, не зажигая лампу. Достала сверток. Скотч поддался легко под скальпелем. Внутри действительно были деньги. Пачки пятитысячных, пахнущие подвалом и дешевым стиральным порошком.
Но была там и еще одна деталь. Маленький пузырек без этикетки с прозрачной жидкостью. Света, дурочка, видимо, решила подстраховаться на случай, если Костя её догонит. «Сонник» – сильное снотворное, которое я сама ей выписывала месяц назад от бессонницы. В такой дозировке, что в пузырьке, сердце здорового мужика может просто забыть, как стучать.
Я повертела пузырек в руках. В голове щелкнула схема. Зачем Светлане бежать и прятаться, если можно решить вопрос радикально? А мне... мне не нужны свидетели моего маленького заимствования из её «фонда спасения».
В окно постучали. Три коротких, один длинный. Почерк Константина. Тяжелый, уверенный.
– Оля Петровна, открывай. Я знаю, что моя у тебя была. Жаловалась? – голос Кости доносился из-за двери вместе с запахом перегара и дешевого табака.
Я спрятала пачки в карман халата, а сверток набила нарезанной бумагой. Пузырек оставила на столе.
– Заходи, Костя. Как раз вовремя. У твоей Светы пульс ни к черту, симптоматика тревожная. Надо бы обсудить курс лечения.
***
Константин ввалился в кабинет, заполнив стерильное пространство запахом перегара и сырой псины. Он не снял куртку, капли дождя падали с грязного брезента прямо на мой свежевымытый линолеум. Я не сделала замечание. В медицине, как и в охоте, главное – не спугнуть зверя раньше времени.
– Опять она тут хвостом крутила? – Костя уставился на сейф, будто чуял запах денег через стальную дверцу. – Я её на ферме жду, коровы не доены, а она по фельдшерам бегает. Что на этот раз? Голова? Жопа? Или опять «душа болит»?
Я медленно села за стол, сложив руки замком.
– Хуже, Костя. Хронь у неё. Невроз на почве семейного неблагополучия. Она ведь уйти от тебя хочет, – я произнесла это буднично, как зачитывала бы результаты флюорографии.
Константин замер. Его кулаки, размером с добрую дыню, медленно сжались.
– Куда уйти? На что? Она без меня – ноль. Пустое место.
– Ну, не скажи. Женская хитрость – это тоже патология. Света твоя деньги копит. Сумму серьезную собрала, – я сделала паузу, наблюдая, как по его лицу разливается багровая краска. – Семьсот тысяч, Костя. Почти цена того самого выгона, что за моим участком.
– Семьсот? – он выдохнул это слово вместе с хрипом. – Откуда у этой крысы такие деньги?
– Анамнез не врет: излишки с хозяйства, подработки в райцентре. Пять лет по копейке таскала из семейного бюджета. Фактически – кража у собственного мужа, если смотреть с точки зрения морали, – я подлила масла в огонь, зная, как сильно Костя ненавидит, когда его «обкрадывают». – Она их мне принесла. На хранение. Думала, я – подруга.
Костя сделал шаг к сейфу, но я даже не шелохнулась.
– Ключи у меня. И закон на моей стороне, пока я не решу иначе. Но есть проблема, Костя. Она не просто уйти хочет. Она тебя боится. Настолько, что...
Я выразительно посмотрела на пузырек без этикетки, который так и остался стоять на столе.
– Что это? – Костя сузил глаза.
– Это её страховка. Сильное снотворное. Она спрашивала, сколько нужно капнуть в самогон, чтобы человек уснул и больше не проснулся. Симптоматика покушения на убийство, не иначе. Она ведь понимает: если ты узнаешь про деньги, живой ей не быть. Вот и решила купировать проблему в зачатке.
Константин тяжело задышал. Гнев в нем боролся с жадностью. Он понимал, что семьсот тысяч – это его билет в «хозяева жизни», а пузырек на столе – реальная угроза.
– Отдай деньги, Оля. Мои они. Мои! – он почти рычал.
– Отдам. Но при одном условии. Мне нужно официальное разрешение на пользование тем выгоном под аптекарский огород. На сорок лет. Без права расторжения. Ты ведь завтра идешь в сельсовет сделку закрывать? Вот и подпишешь согласие как сосед-владелец смежного участка. А я взамен...
Я придвинула к нему пузырек.
– Взамен я отдам тебе сверток. Скажешь, что нашел его сам. А пузырек... ну, мало ли, что Света могла подлить тебе в чай? Ты просто вовремя заметил. Это будет твой юридический козырь. За такое её не просто выгонят – её по статье закатать можно. Или в психиатричку, на принудительное. Чтобы не мешала «идеальной семье» процветать.
Костя смотрел на меня с каким-то животным уважением. Он всегда считал меня «зеленой ведьмой» из-за трав, но теперь увидел во мне хирурга, который умеет отсекать лишнее.
– Шестнадцатого числа, – хрипло сказал он, пряча пузырек в карман. – Она собралась бежать шестнадцатого.
– Знаю. Вот тогда ты её и «поймаешь». Приходи завтра с документами на землю. Сначала – подпись, потом – деньги.
Когда за ним захлопнулась дверь, я подошла к окну. В доме напротив горел свет. Света, наверное, укладывала детей, мечтая о новой жизни. Бедная, глупая Света. Она совершила главную ошибку в медицине – доверилась врачу, который давно перестал лечить людей и начал коллекционировать их слабости.
Телефон в кармане звякнул. Сообщение от Светы: «Оля, спасибо. Ты единственная, кому я верю. Скоро всё закончится».
– О да, Светочка, – прошептала я, глядя на свое отражение в темном стекле. – Скоро всё закончится. Анамнез подтвержден, прогноз – летальный для твоих надежд.
***
Шестнадцатое число выдалось серым, как нестиранная марля. Я стояла у окна фельдшерского пункта, перебирая в кармане ключи от сейфа.
Константин зашел без стука. На нем была парадная куртка, а в руках он сжимал папку. Лицо его выражало ту степень торжественности, которая бывает у мелких хищников, загнавших добычу.
– Подписал, – бросил он папку на стол. – В сельсовете заверили. Луг теперь твой, Петровна. Пользуйся, хоть маком его засеивай. Деньги давай.
Я открыла сейф. Достала сверток, заклеенный скотчем – тот самый, набитый бумажной нарезкой. Рядом положила стопку настоящих купюр, которые «отщипнула» из доли Светы – ровно пятьдесят тысяч, как аванс за мою лояльность. Остальное лежало глубже, под упаковками бинтов.
– Здесь пятьдесят, Костя. Остальное – в свертке. Света придет через десять минут. Она думает, что забирает всё и уезжает на автобусе в полдень.
Костя жадно сгреб наличность. В глазах его вспыхнул огонек, который я видела у пациентов в лихорадке.
– Сейчас я её «приму», – оскалился он. – И пузырек этот пригодится. Участковый Пашка уже предупрежден: поступил сигнал, что жена мужа травануть хочет. Как раз вовремя зайдет.
Когда в дверях появилась Светлана, в её руках была дорожная сумка. Она выглядела почти счастливой. На щеках играл румянец, глаза блестели – классическая симптоматика ложных надежд.
– Оля, я готова! Давай сумку, автобус скоро, – выдохнула она, не замечая Константина, который стоял в тени за шкафом с медикаментами.
Я молча протянула ей поддельный сверток. И в этот момент из-за шкафа вышел Костя.
– Куда собралась, воровка? – его голос ударил её, как физический разряд.
Светлана побледнела. Она посмотрела на меня, ища защиты, но я лишь медленно отошла к окну, сложив руки на груди.
– Оля? Что это?
– Это – финал твоего анамнеза, Света, – ответила я ровным голосом. – Нельзя воровать у мужа. И уж тем более – планировать его убийство.
Костя вырвал у неё сверток и демонстративно достал из кармана пузырек со снотворным.
– Вот, Паша, заходи! – крикнул он в открытую дверь.
Участковый, возникший на пороге, выглядел неловко, но протокол – вещь упрямая. Костя картинно разрывал сверток, ожидая дождя из пятитысячных, но вместо них на пол посыпалась нарезанная газета «Сельская новь».
Тишина в кабинете стала осязаемой. Костя тупо смотрел на обрывки бумаги. Светлана осела на пол, закрыв лицо руками. Она всё поняла. Поняла, что денег нет, защиты нет, а за её спиной – статья и позор на всю деревню.
– Где деньги?! – взревел Костя, оборачиваясь ко мне.
– Какие деньги, Константин? – я подняла бровь. – Ты же сам сказал Паше, что нашел у жены пузырек с ядом. А про деньги... ты, видимо, бредишь. С чего ты взял, что у нищей Светки есть семьсот тысяч? Симптоматика белой горячки, не иначе.
Светлану увели. Костя метался по кабинету, но юридически он был зажат: в папке на столе лежало его добровольное согласие на землю, а денег официально не существовало. Я смотрела на них – на его бессильную ярость и на её сгорбленную спину – с холодным интересом патологоанатома.
***
Константин стоял на крыльце медпункта, сжимая в руках пустой пакет. Спесь слетела с него, как старая кожа. Он понимал, что проиграл женщине в изумрудном платке по всем фронтам. Света в СИЗО будет молчать из ужаса, а его репутация «крепкого мужика» рассыпалась: в деревне уже шептались, что он сошел с ума на почве ревности и сам подбросил жене бумажки.
Он обернулся к окну, где горел мягкий свет лампы. Ольга Петровна спокойно пила чай. Костя почувствовал, как по спине пополз липкий, трусливый холод. Эта женщина знала о нем всё, а он о ней – ничего, кроме того, что она теперь хозяйка его лучшего луга.
***
Многие думают, что врач – это про спасение. Глупости. Врач – это про порядок. Иногда, чтобы организм жил, нужно отсечь пораженную конечность. Светлана была слишком слаба, чтобы выжить самостоятельно, а Константин слишком жаден, чтобы владеть тем, что ему не принадлежит. Я просто расставила всё по местам.
Семьсот тысяч в сейфе – это не цена предательства. Это цена моего спокойствия и будущего моих детей. Глядя на то, как догорает в печке нарезанная газета, я не чувствую вины. В биологии нет понятия «подлость», есть только «выживание наиболее приспособленных». Мой иммунитет оказался крепче.