Я не из тех свекровей, которые сразу невзлюбили невестку. Правда. Когда Алёша привёл Кристину — я обрадовалась. Тридцать два года, не женат, я уже почти смирилась. И вот — привёл. Красивая, ухоженная, улыбается. Я накрыла стол, достала скатерть которую берегла для особых случаев.
— Мама, познакомься. Это Кристина.
— Очень рада, — сказала я. И правда была рада.
Зря.
Они стали приходить каждые выходные. Алёша всегда любил домашнее — борщ, пироги, просто посидеть. Кристина приходила вместе с ним, улыбалась, хвалила еду, говорила «как у вас уютно». Я таяла.
Первый раз я ничего не поняла.
Просто в какой-то вторник полезла в шкатулку — достать кольцо на день рождения подруги. Кольцо там лежало всегда. Золотое, с небольшим гранатом, мамино ещё. Я его никогда не носила — берегла. Оно там лежало двадцать лет.
Его не было.
Я перерыла всю шкатулку. Всё вокруг. Решила — сама куда-то переложила, забыла. Такое бывает в нашем возрасте, я не стала себя накручивать.
Через две недели — духи. Французские, хорошие, мне дарили на юбилей. Стояли на туалетном столике. Теперь не стояли.
Я спросила у себя: Валентина, ты точно помнишь куда ставила?
Точно помню.
Стала смотреть внимательнее. Не параноить — просто смотреть. И начала замечать. Маленькие вещи. Шарфик кашемировый — подарок дочери из Турции. Была брошь с жемчугом. Небольшая сумма из конверта в книге — я так храню иногда, на всякий случай.
Всё это уходило. Медленно, по одному. Так, чтобы не сразу.
Я не говорила Алёше. Долго не говорила. Потому что понимала: скажу — и что? Он влюблён. Он на меня обидится. Скажет — мама, ты выдумываешь, ты просто не любишь Кристину, ты ищешь повод.
Я сама себе это говорила. Может, правда выдумываю?
Но потом пропала брошь которую я точно — точно — видела в пятницу. А в воскресенье они приходили. И в понедельника её не было.
Я села и подумала: либо я схожу с ума, либо нет.
Я не схожу с ума.
Решила проверить. Перед их следующим визитом я всё убрала — украшения, конверты, всё что имело ценность. Специально оставила одно: недорогие бусы на видном месте на трюмо. Просто посмотреть.
Они пришли в субботу. Обед, разговоры, всё как всегда. Кристина пошла в туалет. Я краем уха — шорох. Лёгкий. Или показалось.
В воскресенье бус не было.
Я позвонила Алёше в среду. Попросила приехать одного.
Он приехал насторожённый — чувствовал, наверное.
Я рассказала. Спокойно, по фактам. Без слёз, без «она ужасный человек». Просто: вот кольцо пропало, вот духи, вот деньги, вот эксперимент с бусами.
Он молчал долго.
— Мам, может ты сама...
— Алёша, — сказала я. — Я двадцать лет знаю где что лежит в этом доме. Я не выдумываю.
Он смотрел на стол. Потом сказал тихо:
— Я поговорю с ней.
— Это твоё решение, — сказала я. — Я тебя ни к чему не принуждаю.
Не знаю что он ей сказал. Кристина больше не приходила. Алёша приходит один — молчит об этом, я не спрашиваю. Вижу что ему больно. Мне тоже больно за него.
Кольцо так и не вернулось. И духи. И деньги.
Но знаете что я поняла?
Лучше горькая правда сейчас — чем годы этого тихого воровства. И не вещей даже. Воровства доверия.
Я рада что не промолчала. Хотя было страшно.
Маминого кольца жалко до сих пор. Не как украшения — как памяти. Вот это не возвращается.
