— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
— Лезем! — рявкнул Копатыч.
Он схватился за вязаную лестницу первым, как и положено самому старшему, самому сильному, тому, кто идет вперед, даже когда самому страшно не меньше других. Веревочные перекладины качнулись под его тяжестью. Лестница сразу заскрипела, заходила ходуном, била по стволу. Копатыч сердито пыхнул, подтянулся и полез вверх.
— Быстрее! — пискнула снизу Пятнашка.
— Сам знаю! — буркнул он сквозь зубы.
За ним, почти вплотную, начала карабкаться Пятнашка. Маленькая, быстрая, дрожащая всем телом, но ловкая. А Мур-Мурка осталась последней, то и дело озираясь вниз, туда, где под корнями старого клёна шуршало уже явственнее. В этом решении был смысл: если что-то выскочит снизу, она хотя бы увидит первой. Но от этого было и страшнее всего. Потому что именно ей досталась темнота за спиной.
Ветер дернул лестницу резко, зло. Та качнулась в сторону. Копатыч едва не ткнулся носом в мокрую кору и сдавленно выругался себе под нос. Одной лапой он вцепился в перекладину, другой автоматически подхватил свои красные штаны, которые опять поползли вниз, как на зло именно сейчас.
— Копатыч! Ну быстрее! — зашептала Пятнашка ему прямо в спину.
И тут снизу донесся новый звук.
Что-то мягко, тяжело, вязко проволоклось по сырой земле вокруг корней. Будто кто-то большой обогнул дерево, не спеша, почти ласково, зная, что добыча никуда уже не денется.
Мур-Мурка не выдержала и бросила взгляд вниз.
Она ничего не разглядела. Только мокрую темень, туман, слипшиеся корни и какое-то неясное движение, будто сама тень там стала гуще. Но и этого хватило.
— Живо! — крикнула она уже без всякого шепота.
Копатыч полез быстрее. Настолько быстро, насколько мог в своих вечно сползающих штанах и на качающейся лестнице. Один раз лапа его соскользнула. Перекладина хрустнула под тяжестью. Крот глухо охнул и на миг завис на одной руке, болтая ногами над черной пустотой.
Пятнашка пискнула так тонко, что голос у нее сорвался.
— Держись!
— Держусь! — прорычал Копатыч, судорожно вцепляясь второй лапой выше.
Сверху уже тянулся вниз Седой Секач.
— Не смотри вниз! — хрипло бросил он. — Лезь!
Наконец Копатыч перевалился через край настила и тяжело рухнул на мокрые доски. Сразу откатился в сторону, чтобы не мешать остальным. Следом, гибко и быстро, наверх выскочила Пятнашка. А последней поднималась Мур-Мурка. Ветер рвал ей шерсть, бил по усам, лестница билась о ствол, а внизу по-прежнему что-то шуршало и кружило у корней. Но она не смотрела туда больше. Только вверх. Только к теплому желтоватому свету.
Когда Седой Секач схватил ее за лапу и втянул на площадку, Мур-Мурка почувствовала, что дрожат уже не только ноги, а все тело целиком.
— В дом. Быстро, — бросил бобр.
И только тогда звери увидели, куда именно попали.
Это был не шалаш. И не просто навес среди ветвей. Высоко в кроне старого клёна был устроен настоящий дом. Прочный. Сколоченный умело, на совесть. Толстые доски пола лежали плотно, без щелей. Стены были собраны из тесаных деревянных щитов, укрепленных лозой и корой. Крыша из переплетенных ветвей и плотной просмоленной ткани почти не пропускала дождь. Снаружи тянулись узкие мостки к соседним толстым сучьям, а над одним из окон висела старая сушеная трава в пучках, будто оберег.
Седой Секач распахнул низкую дверь, и на зверей пахнуло теплом, дымом и травяным настоем.
Они вошли внутрь.
Дверь сразу закрылась за спиной с глухим деревянным стуком. Внутри было неожиданно уютно. Посреди комнаты на каменном подмостке горел костер — не большой, но ровный, спокойный. Огонь потрескивал, отбрасывая золотистые блики на стены. Над ним висел черный котелок, в котором тихо кипела вода. По углам стояли полки с сушеными травами, баночками, мотками веревок и какими-то резными коробочками. У одной стены лежала грубая, но чистая подстилка из шкур и старых одеял. У другой стоял тяжелый стол, весь в царапинах, с воткнутым в столешницу ножом и деревянной кружкой рядом. От потолка свисали сушеные грибы и веточки мяты. Пахло дымом, корой, горячей водой и чем-то горьковато-спокойным, от чего у Мур-Мурки впервые за долгое время чуть отпустило внутри.
Пятнашка буквально рухнула на низкую лавку у огня.
Копатыч сел рядом, шумно выдохнув и наконец обеими лапами подтянув свои злосчастные красные штаны на место.
Мур-Мурка опустилась последней. Она еще не до конца доверяла ни дому, ни бобру, ни этому странному теплу посреди гиблой чащи. Но усталость была такой, что лапы сами подогнулись.
Седой Секач не суетился.
Снял мокрый плащ. Повесил его у двери. Подбросил в огонь пару сухих поленьев. Потом достал с полки связку трав, бросил щепоть в котелок, и почти сразу по дому пошел густой терпкий запах мяты — дымный, пряный, успокаивающий. Он разлил настой по деревянным кружкам и молча подал каждой.
— Пейте. Замерзли.
Копатыч сначала понюхал, прищурился, но все же отпил. Чай был горячий, с горечью, с медовым послевкусием, и по телу сразу пошло тепло.
Несколько минут никто не говорил.
Только костер потрескивал. Только дождь тихо шуршал по крыше.
Седой Секач сел напротив. Поставил свою кружку. Сложил тяжелые лапы на коленях. И осмотрел гостей суровым, испытующим взглядом.
Сначала Копатыча, потом Пятнашку, потом Мур-Мурку.
Глаза его стали узкими, жесткими, будто все это время он лишь ждал момента, когда можно будет перестать изображать гостеприимство и перейти к главному.
— Рассказывайте, — хрипло произнес он. — Зачем вам понадобилась Черная ведьма?
Все трое вздрогнули.
Мур-Мурка застыла, потому что они ведь не говорили ему этого. Ни разу, ни одним словом. Но старый бобр откуда-то уже знал их тайну…
……..
Мур-Мурка и волшебный ошейник. Часть 156
- Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!"
А дальше начался разговор, в котором тепло костра не могло до конца прогнать холод. Снаружи по крыше шуршал мелкий дождь. Ветер иногда проходил по ветвям старого клёна, и весь дом едва слышно вздыхал, будто тоже слушал. А внутри было сухо, тепло, пахло мятой, дымом и старым деревом. И на этом островке света посреди жуткой чащи трое зверей рассказывали свою беду тому, кто слишком многое понимал без слов.
Седой Секач почти не перебивал.
Он сидел напротив, сгорбившись, положив тяжелые лапы на колени, и смотрел в огонь, не на гостей. Когда говорил кто-то один, остальные невольно добавляли детали, поправляли, вспоминали. Но сам рассказ тек не резко, не обрывками, а тяжело, медленно, как густая вода из старого ковша.
Мур-Мурка начала первой. Она рассказала о Первородном Дубе, о той страшной ночи, о том, как Травника сначала прятали, как надеялись удержать беду за стенами старого дома, а потом как все рухнуло. Она тихо, но очень ясно вспомнила, как увидела Белого Ветрогора и Зубастую, как ежа вырвали из ветвей и унесли в темноту…
Потом вставил несколько слов Копатыч. Он рассказал о Костогрызе — о той тяжести, с которой имя этого льва до сих пор ложилось на всякий разговор. Рассказал, как тот охотился, как шел по следу, как страшно было даже слышать о нем, а не только встретить. Он вспомнил и Громобоя — израненного, едва живого, но все равно дотянувшего до Дуба. Сказал, что без волка они бы, может, и не поняли, в какую сторону вообще надо смотреть, чтобы искать Черную ведьму.
Когда речь зашла о самом Мышином короле, Мур-Мурка уже не смотрела на старого бобра.
Седой Секач все это время только слушал. Иногда он медленно кивал, иногда чуть щурился.
Иногда бросал короткий взгляд на огонь и будто проваливался в какие-то собственные, старые воспоминания. Но не перебивал, не спорил, не задавал лишних вопросов. Лишь один раз, когда Копатыч упомянул Костогрыза, старый бобр едва заметно дернул плечом, словно это имя и для него было не пустым звуком.
Чай в кружках остывал быстро, но Секач подливал им еще. Мята успокаивала. Тепло от костра грело лапы. И только чем дальше тянулся рассказ, тем сильнее чувствовалось: старый бобр понимает гораздо больше, чем показывает.
Когда звери наконец замолчали, в доме на несколько мгновений стало так тихо, что слышно было только, как в котелке потрескивает пузырек кипятка.
Седой Секач поднял глаза. Долго посмотрел в огонь. И сказал:
— Плохи дела.
Больше ничего.
Но от этих двух слов всем стало не по себе.
Седой Секач помолчал еще немного. Потом неторопливо провел лапой по седой щеке и заговорил уже о себе.
Когда-то, сказал он, он работал на Мышиного короля. Не по своей воле, не как союзник, как пленник.
Его, еще крепкого, молодого, умеющего строить плотины, заводи и запруды лучше многих, схватили и пригнали к замку в северной пустоши, к скалам. Крысам понадобился не просто замок, а неприступная крепость. Вокруг него они хотели создать такую территорию, куда никто не пройдет живым. И для этого им нужен был бобр.
Секач рассказывал, как его заковали в цепи. Как приказывали рыть рвы. Как заставляли менять русла ручьев, загонять воду в нужные ходы, поднимать плотины, чтобы низины вокруг замка превращались в топь. Как по приказу крыс в эти воды потом выпускали крокодилов — медленных, тихих, почти незаметных под черной гладью, чтобы всякий, кто решится подойти к стенам, исчезал без крика.
Он говорил ровно. Почти без выражения. Но от этого его история становилась только тяжелее.
На шее у него тогда был железный ошейник. На лапе — цепь. За ним следили крысы в доспехах, с копьями и крюками. Кормили, чтобы не умер. Били, если замедлялся. Приказывали, как рабу, как живому инструменту, у которого есть зубы, сила и ничего больше.
— Рабство, — хрипло сказал Седой Секач, и это слово прозвучало в маленьком теплом доме особенно глухо.
Однажды ночью, когда стража ослабла, а дождь стоял такой сильный, что глушил звуки, ему удалось сделать невозможное. Он лег в грязь, дождался, пока ближайшие крысы отвернутся, и начал работать зубами. По железу. Долго, до боли. Передними зубами он перегрыз железные оковы, и когда железо наконец поддалось, рванулся в темноту, не думая ни о чем, кроме бега.
За ним, спустя час или полтора, сразу пошла погоня.
Крысы бежали по следу. Кричали. Светили факелами. Он слышал их за спиной, чувствовал почти на хвосте. И тогда, уже в полном отчаянии, не зная, куда скрыться, Седой Секач побежал туда, куда никто в здравом уме не пошел бы.
В самую страшную часть леса. Туда, где жила Черная ведьма. Он признался, что хотел исчезнуть быстрее, чем крысы вцепятся в него снова. И лес его спрятал. Или, может быть, не лес.
С тех пор прошло 12 лет. 12 долгих лет он прожил здесь отшельником. Построил свой дом высоко в кроне, чтобы снизу его не заметили ни звери, ни крысы, ни то, что бродит в сырой темноте у корней. Научился не шуметь. Не зажигать огня без нужды. Не ходить лишний раз по одной и той же тропе. Лишь изредка выбирался в живую часть леса — за грибами, за яблоками, за сушняком, за водой, — и сразу возвращался назад, в свое укрытие, пока его никто не увидел.
Договорив, он поднял глаза и посмотрел на своих гостей.
Звери сидели, от удивления и шока, раскрыв рты…
…
Мур-Мурка и волшебный ошейник. Часть 157
— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
После слов Седого Секача даже огонь в очаге будто стал гореть иначе: не веселее, не теплее, а тревожнее. Сухие поленья потрескивали на каменном подмостке, словно где-то в темноте ломалась чья-то судьба.
Снаружи по крыше лесного дома шуршал холодный дождь. Ветер иногда проходил по кронам, и весь дом, спрятанный высоко среди ветвей, едва заметно покачивался и поскрипывал. Старый клен вздыхал. Скрипели балки. Где-то у двери тихо стучала об стену подвешенная связка сушеных трав. И от этого простого стука внутри делалось еще неуютнее. Будто дом был крепким, но сам лес вокруг него — нет. Будто лес терпел это маленькое убежище только до поры.
Звери сидели у костра молча.
Рассказ бобра обрушился на них тяжело. Слишком многое встало на место. И слишком многое, наоборот, стало еще страшнее. Теперь Мышиный король уже не был просто далеким именем из шепота и слухов. Теперь у него появились рвы, черная вода, крокодилы под гладью, цепи, ошейники, крысы с крюками. Ужас обрел форму. А все, что обретает форму, делается страшнее вдвойне.
Пятнашка долго грела лапы о кружку, потом вдруг подняла голову. Мысль, которая мелькнула у нее, была наивной, но такой естественной, что никто не рассердился. Она робко предложила совсем простое: раз уж старый бобр когда-то был у замка и строил вокруг него все эти страшные укрепления, может быть, тогда и не нужно больше искать Черную ведьму? Может быть, можно обойтись без нее? Может быть, дорога уже сидит перед ними у костра, в этом старом доме, и остается только рассказать, куда идти?
Сказано это было почти шепотом..
Копатыч даже чуть подался вперед. Мур-Мурка быстро подняла глаза. Вопрос этот был так прост и так желанен, что в первый миг всем троим захотелось в него вцепиться, как в спасительную ветку.
Но Седой Секач только устало фыркнул.
Он пояснил, что с тех пор прошло слишком много времени. Не год и не два. Двенадцать долгих зим и лет. Двенадцать лет сырости, страха и одиночества в этой части леса, где сама память покрывается мхом. Он помнил замок. Помнил, как строил рвы и заводи, как текла вода, куда гнали русла, где сторожили крысы. Но точные дороги уже расплылись. Лес меняется. Ходы зарастают. Тропы исчезают. Зло не любит, когда к нему ведут прямые дороги.
После этих слов надежда в комнате снова осела, как пепел.
Копатыч медленно потер лапой подбородок. Помолчал. Потом глухо сказал, что выбора, похоже, все-таки не остается. Значит, придется искать Черную ведьму. Другого пути они все равно не видят. Если уж замок нельзя найти по памяти, а время уходит, значит, остается идти к той, кто знает больше живых и, может быть, мертвых.
Седой Секач поднял взгляд.
Даже дождь снаружи как будто на миг стих. Только ветер качнул стены. Только в очаге осел уголек. Только на полке глухо брякнула крышка жестяной банки, будто сама собой.
Старый бобр смотрел на них долго. По очереди. На Мур-Мурку. На Копатыча. На Пятнашку. И взгляд у него был тяжелый, наполненный годами мудрости и сложной судьбы. Потом он заговорил, медленно и без утешений.
«Слушайте сюда, глупые странники. Никакого хорошего выбора у вас нет. Вы выбираете между двумя бедами. Между страшным и еще более страшным», - произнес он.
Попасть в замок Мышиного короля — это почти верная смерть. И не просто смерть, а такая, где сначала у тебя отнимут волю, путь назад, а потом и жизнь.
Но и искать Черную ведьму — не лучше, а по-своему хуже, потому что возле Мышиного короля ты хотя бы знаешь, что имеешь дело со злом, у которого есть стены, стража, рвы, правила. А возле нее никаких правил нет: от нее можно не выбраться вообще, просто исчезнуть.
Пятнашка сжалась у костра еще сильнее.
Мур-Мурка молчала, но глаза у нее потемнели. Она уже понимала: Секач не пугает их нарочно. Он просто говорит так, как есть. И именно потому каждое его слово ложилось так тяжело.
Снаружи ветер усилился. Дом скрипнул всем телом, будто в ствол клёна кто-то ударил плечом снизу. Пламя в очаге качнулось.
Седой Секач опустил глаза в огонь и сказал так тихо, что от этого становилось только страшнее:
— Мой вам совет: идите туда, откуда пришли. А ежа все равно не спасти. Конец ему...
Продолжение следует….
Вы хотите прочитать сказку Мур-Мурка и волшебный ошейник с самого начала
тогда нажмите «ЗДЕСЬ»
Подборка на другие сказки: «ТУТ»
Приветы из дома от наших хвостиков: «ТУТ»
Наши социальные сети:
✔️ Одноклассники:
✔️ Тик Ток:
✔️ VK:
✔️ Tailhappiness:
✅ Facebook:
Подписывайся на наш ХВОСТАТЫЙ КАНАЛ и жми колокольчик чтобы не пропускать новые видео🔔