— Оленька, доченька, – голос матери дрожал и, казалось, она вот-вот заплачет. — Я на грани. Снова зарплату задерживают, директор только обещает. В холодильнике шаром покати, доченька. Хоть ты милостыню проси...
Она закрыла глаза и заскрипела от злости зубами. Год продолжалась эта канитель. Всю жизнь ее мать проработала на этой фирме, а тут директор будто сошел с ума. Урезает и задерживает зарплату, лишает всех премии. Понятно, что кризис в стране, но совесть иметь надо.
— Сколько тебе нужно, мам?
— Ну хотя бы десять тысяч, Оленька. Я бы не просила, но ты же понимаешь… Коммуналку надо заплатить, хоть что-то из продуктов купить. Я отдам, честно отдам.
Она устало кивнула и быстро перевела деньги. Потом посмотрела на свой остаток на карте. Шесть тысяч до зарплаты. Придется ужаться, но что поделать.
— Мам, ну смени ты эту работу, — не выдержав, сказала она устало. — Свет же клином на твоей фирме не сошёлся. Вон рядом с твоим домом «Пятерочка», там всегда требуются продавцы, зарплата белая, стабильная…
Её муж, который зашёл на кухню и услышал конец разговора, вытаращил от удивления глаза.
— Ох, доченька, жалко уходить. Коллектив хороший, столько лет все было хорошо. Временные трудности. Главное, немного перетерпеть.
Она открыла рот, чтобы сказать, что «перетерпеть» длится практически год, что она сама еле сводит концы с концами. Что у нее своя семья, муж, двое детей. Но только произнесла:
— Ладно, мам. Держись.
Положив трубку, грустно посмотрела на мужа. Тот моментально понял все без слов:
— Опять не платят?
— Ага, — со злостью откликнулась она, открыла холодильник, достала фарш, вбила яйцо в миску. — Управы на их хозяина нет. Точно, хозяин, хочу плачу, хочу не плачу. Может, написать в трудовую инспекцию?
— А твоя мама согласится?
— Не знаю, — продолжила злиться она.— И сестричка моя хитрая, хоть бы копейкой матери помогла. Не тронь ее, она маленькая. Маленькая? 25 лет кобыле.
— Ну это же по сути твое желание матери помочь, — осторожно высказался Сергей. — Она не хочет и не может, она и не помогает.
— А я могу, — со злостью принялась шинковать она лук, смахнув со лба волосы. — Просто я так не умею. Мама голодает, а мне, получается, должно быть все побоку?
— Не злись, — примиряюще ответил муж. — Может быть, твоя мама наконец-то сменит работу?
— Да не сменит, она там в том кабинете к креслу корнями приросла. Наверное, если их Иванович будет плату за вход брать, и то будет ходить. Точнее, даже там ночевать, чтобы меньше платить.
Вечер потек своим чередом. В Москве шёл ноябрьский дождь. В родном городе матери, в трехстах километрах, наверное, тоже. Иногда она мечтала забрать мать к себе, но та противилась. Чего сопротивляться? Здесь дети, внуки. Что в её городишке, медом намазано? Ещё и с работой вечные проблемы.
Перед сном она привычно листала ленту в соцсетях. И вдруг рилс младшей сестры, Кристины. Девушка стояла на фоне пальм, в широкополой шляпе и белом платье, с бокалом чего-то явно алкогольного. Улыбалась во все тридцать два зуба Подпись: «Анталья, день пятый. Солнце, море, рай. Жизнь удалась!»
Ольга замерла. Она знала, что сестра давно собиралась в отпуск, знала, что та копила. Но почему-то именно сейчас, глядя на эту сияющую, загорелую, счастливую физиономию, она почувствовала, как внутри закипает бесконтрольная злость. Не выдержав, позвонила. Длинные гудки. Потом ещё. На четвёртом сестра ответила. Голос сонный, с лёгкой ноткой раздражения.
— Оль? Ты чего? Я только спать легла.
— Кристина, как тебе отдыхается, пока мама голодает? Хорошо икра заходит? От шампанского не тошнит? — без предисловий спросила она. В трубке повисла пауза. Потом странный звук, будто сестра тяжело вздохнула.
— Ты с дуба рухнула?
— Я? Ничего, что у мамы год проблемы с деньгами? Ничего, что третий месяц практически не платят. Конечно, есть же я — идиотка, которая ужмется, оторвёт от своей семьи и отправит денег. А ты у нас самая любимая, обожаемая, палец об палец не ударишь. Зато в Анталье прохлаждаешься! Может, тоже могла бы подкинуть немного? Или жаба задушит?
Голос у нее предательски дрожал. Она сама не ожидала от себя такой резкости. В глазах потемнело от ярости, стало тяжело дышать. Ничего, зато наконец-то высказалась.
Кристина молчала несколько секунд. Потом странным тоном спросила:
— Оль, с чего ты решила, что я ей не перевожу?
— Потому что мать так сказала. Что у тебя вечные долги и проблемы.
— Долги и проблемы? Но ты несёшь чушь. Она так же говорила про тебя. Что у тебя денег нет, двое детей. Я так злилась на тебя. Что за... У меня такое ощущение, что нас просто…
— Что «просто»? — напряглась Ольга.
— Думаю, нам лучше приехать к ней вместе и поговорить. И не по телефону выяснять. Может быть, она заболела и боится нам сказать? Поэтому и врёт, что не платят. Или набрала кредитов? Развели мошенники? Оль, что-то мне плохо, куда она влипла????
Они ещё немного поговорили и решили, что как только Кристина прилетит, то они поедут к матери. Без предупреждения.
Через неделю они поехали в родной город. Предположения о том, что происходит, были с каждым днём всё страшнее и страшнее.
— Я с ней уже год об этом говорю, – Кристина крутила в руках телефон. — Она каждый раз: «Ой, доченька, я сама справлюсь, не переживай». А потом через два дня звонит с просьбой. Я насчитала за последние полгода что-то около восьмидесяти тысяч.
— А я – сто двадцать, — глухо сказала Ольга. — И это только за полгода. Она обещает отдать, но когда? Да и что-то с ее работой все мутно. Может, там какие-то долги и на нее повесили?
За окном машины проплывали перелески, дачные домики, серое ноябрьское небо.
— Надо чаще созваниваться.
— Надо. Но у нас же все с тобой вот так. Я тебя старше, у нас разный круг общения. Вот и нет у нас дружбы, сухие поздравления на праздники.
Кристина молча кивнула. Больше они не говорили до самого города. Подъезжая к родной пятиэтажке, они с сестрой переглянулись. Сердце защемило от тоски. Дом, милый дом.
Оля нажала на звонок. У соседей залаяла собака, потом послышались в их квартире шаги. Дверь открылась.
— Оленька? Кристина? — мать выглядела растерянной и почему-то испуганной. — Вы чего? Вы же не предупреждали…
— Сюрприз. Мы решили приехать без звонка, — сказала Кристина, осторожно отодвигая мать и проходя в коридор. – Ты что, не рада?
Мама попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Такое ощущение, что они не то, что не вовремя, но и совершенно здесь ни к месту. Оля прошла в комнату и замерла на пороге. На диване, положив ногу на ногу, развалился мужчина. Лет пятидесяти с хвостиком, в спортивных штанах и растянутой футболке. Он даже не поднялся при их появлении. Только скосил глаза на вошедших и снова уставился в экран телевизора.
— Здрасьте, — машинально сказала она.
— Здорово, — ответил он басом, даже не пошевелившись.
Повисла тишина. Кристина вошла следом, остановилась рядом с сестрой. Мать мялась в дверях, напоминая нашкодившую девочку-подростка.
— Мам, — медленно сказала Кристина, не сводя глаз с мужчины. — А кто это?
Женщина вздохнула. Глубоко, обречённо. Потом прошла к креслу, опустилась в него, будто у неё подкосились ноги.
— Это Антон, — сказала она тихо. — Мой… любимый человек.
Оля моргнула. Вот это потертое и побитое жизнью существо — любимый человек? Она снова перевела взгляд на этого Антона. Тот всё так же сидел, развалившись, даже не делая попытки представиться или объяснить своё присутствие.
— И давно он здесь живёт? — спросила Кристина. Голос у неё был спокойный, даже слишком. Оля поежилась, ведь знала, что сестра всегда говорит таким тоном, когда вот-вот сорвётся.
— Ну… — мать замялась. — Год.
— Год? — переспросила Оля. Где-то в закоулках мозга всё встало на свои места.
— А где он работает? — снова спросила Кристина. Мать отвела глаза, покраснела, как девочка.
— Он пока ищет, — прошелестела она. – У него временные трудности. Но он очень хороший человек, вы просто его не знаете.
— Временные трудности? Мама, так временные трудности у тебя с работой или у твоего хахаля? Я так понимаю, с работой все отлично. А вот Антон не работает? Так?
Она уже кричала, пока мама молчала, комкая край халата. Антон на диване сделал вид, что их не существует. Щёлкнул пультом, переключил канал, нашёл какой-то боевик и сделал звук погромче.
— Мама, этот твой «любимый человек» не работает вообще, да? Ты его кормишь, поишь, одеваешь. На свои деньги. И, получается, и на наши. А мы, дуры, решили, что ты смертельно больна!
Мама вдруг выпрямилась. Глаза её блеснули, губы сжались в тонкую линию. Исчезла несчастная, затравленная, испуганная мама. Появилась та самая, которая в детстве могла одним взглядом пригвоздить к месту.
— А что такого? — спросила она громко, почти вызывающе. – Вы что, дети, не можете порадоваться моему счастью? Я после развода полжизни прожила одна! Он меня любит, мне с ним хорошо. Он обо мне заботится!
— Он на диване лежит и телевизор смотрит! — не выдержала Оля. — Какая забота?! Ты что, парализованная?
— Вы привыкли все деньгами мерить! Зажрались в своей Москве, обеднели, если матери на хлеб подкинули. Примчались, глаза выпучили. Я вас звала?
— Мы тебе за полгода почти двести тысяч перевели! — Кристина повысила голос. — Двести тысяч! Это не копейки!
— Это всего лишь деньги! — женщина вскочила с кресла. — Антон скоро устроится на работу, он мне обещал. Я все отдам. Вы должны меня поддерживать, а не допросы устраивать! Вы не имеете права указывать мне, на что тратить деньги!
Антон на диване хрюкнул одобрительно, не отрывая взгляд от экрана.
— Дали добровольно, между прочим, — буркнул он. — Никто не заставлял.
Оля почувствовала, как к лицу приливает жар. Её накрывала волна гнева, хотелось схватить Антона за шиворот и вышвырнуть из квартиры. Она открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но Кристина опередила её.
— Хорошо, мама. Ты права. Мы не имеем права указывать, на что ты тратишь. Но точно имеем право не давать больше.
— Что? — мать опешила.
— Ларчик закрывается. Ни копейки больше, — повторила Кристина. – Ни на молоко, ни на лекарства, ни на коммуналку. Ничего. С сегодняшнего дня ты живёшь как хочешь. И пусть твой Антон тебе поможет, раз он такой любящий и заботливый.
Мать побледнела.
— Вы… вы не посмеете, — прошептала она. — Нам не хватит денег, что там моей зарплаты? Нам на двоих не хватает.
— Посмеем. Мы же зажрались в своей Москве. Мама, а это слова твоего Антона, да? Ты всегда так гордилась, что мы вырвались отсюда. Как же быстро ты изменилась.
В глазах матери плескалась растерянность. И страх. Настоящий, животный страх.
— Мам, — Оля сделала последнюю попытку. — Если ты этого индивидуума выгонишь, если он начнёт работать и сам себя обеспечивать, если прекратишь врать нам про задержки зарплаты — мы вернёмся к этому разговору. Но не раньше.
— Я вас знать не хочу! — внезапно взвизгнула мать. — Слышите? Не хочу знать! Убирайтесь вон из моего дома! Чтоб я вас не видела больше никогда!
Пожилая женщина, трясясь от злости, как собака, указала дрожащей рукой на дверь. Оля обвела глазами комнату и почувствовала себя неуютно. Странное чувство, ведь раньше это был её дом. Родная квартира, в которой она выросла, из которой уезжала в Москву, но здесь что-то неуловимо изменилось. Ощущение, будто Антон не просто вторгся в жизнь её матери, а забрал душевное ощущение уюта, покоя, родного угла. Ей не хотелось здесь оставаться, не хотелось дышать. Она вздохнула, посмотрела на Кристину. Та кивнула. Они развернулись и вышли в коридор.
— И не возвращайтесь! Не нужны вы мне со своими деньгами! Пошли вон! Вы мне больше не дети! Видеть вас не хочу!
Они с сестрой посидели пару минут на скамеечке, глядя в родные окна. Тишина. Говорить было не о чем, их вышвырнули, как бездомных котят.
— Ну что, — сказала Кристина устало. — Едем обратно?
— Едем.
Она чувствовала странную пустоту внутри. И одновременно — облегчение. Такое, будто с плеч свалился мешок. Почему-то она решила, что мать им врёт, потому что болеет. Нет, мама абсолютно здорова и слова богу. Точнее, болеет, но здесь они бессильны. Любовь на старости лет? Дурость?
Мать не звонила им. Они навели справки про Антона и ужаснулись. Ни дня не работал, жил за счёт своей матери. Она умерла и он моментально нашел другую "мамочку". Безобидный трутень, но от этого было не легче.
Пока надежды на то, что что-то наладится, нет. Обсудив, они с грусть резюмировали, что про наследство придется забыть. Ну и черт с ним. Страшило то, что мать может набрать кредитов, продать ради "любимого" квартиру, а потом со слезами на глазах броситься к ним. Спасите, помогите....