Начал копать. Разгребал снег лопатой и долбил мерзлую землю топором. Час, два, три. Руки немели, спина превратилась в сплошной комок боли. Искал черные листья, но видел только лед и золу. Когда начало темнеть, я понял, что заблудился на этой гаре. Не мог найти свои же следы. Их замело низовой поземкой. Упал на колени, тяжело дыша, сил не осталось. Посмотрел на черный ствол перед собой и со злости ударил по нему кулаком. Снег у корней осыпался. И там, в небольшой ямке, защищенной нависающим корнем, я увидел их. Черные кожистые листья.
Рубил землю топором, ломал ногти, выдирая этот чертов корень. Он был толстым, узловатым, пахнущим землей и горечью. Сунул за пазуху и пошел обратно. Шел по звездам. Небо к тому времени расчистилось. Не помню, как дошел. Помню только, что упал на крыльцо, и дверь открылась. Меня втащили внутрь. Отдал корень Агафье и отключился.
Очнулся от запаха, резкого, камфорного, заполняющего всю избу. Агафья варила корень в чугунке. Оля тяжело дышала на кровати, но лицо уже не было таким красным. Через сутки кризис миновал. Оля открыла глаза, попросила пить. Вика, которая все это время сидела рядом с ней, не отходя ни на шаг, разрыдалась в голос. На этот раз не от страха, а от облегчения.
В тот вечер, когда мы сидели у печи, произошло то, чего я никак не ожидал. Вика, городская фифа, которая первые две недели только плакала и жаловалась, вдруг начала петь. Тихо, неуверенно. Какая-то дурацкая эстрадная песня, которую крутили из каждого ларька в городе. Она пела, обхватив колени руками, глядя на огонь. Рита усмехнулась. Не зло, а как-то устало. И подхватила мотив. Потом вступила Нина, ее голос оказался глубоким, грудным. Оля, лежащая на кровати, беззвучно шевелила губами. Даже Таисия, вечно суровая, отбивала такт костяшками пальцев по столу.
Я сидел в углу и слушал. Песня была пошлой, дешевой, но здесь, в занесенной снегами тайге, она звучала как гимн жизни. Она связывала этих женщин с миром, который у них отняли. С миром, где были ларьки, кассетные магнитофоны, горячая вода и безопасность. С миром, где можно было просто выйти на улицу, без страха замерзнуть насмерть. Агафья сидела у окна, чистила ружье. Не пела, но и не обрывала их. Я видел, как ее руки на секунду замерли, когда голоса женщин слились в один аккорд. Она слушала.
Я пошарил в кармане куртки. Достал тот самый розовый лоскут от шарфа Вики, который нашел в лесу в первый день. Подошел к Вике и протянул ей. Она взяла лоскут. Посмотрела на него, потом на меня. В ее глазах больше не было того ужаса, с которым она смотрела на меня в кафе. Там было что-то другое. Понимание. Может, даже благодарность. Вика встала, подошла к стене, где висела старая высохшая ветка рябины, и привязала розовый лоскут к ней. Рита сняла с шеи дешевую пластиковую заколку и повесила рядом. Нина положила на ветку пуговицу, оторвавшуюся от кофты. Оля, приподнявшись на локти, бросила туда же конфетный фантик, который хранила в кармане. Никто не сговаривался. Само получилось.
Январь перевалил за середину. Мы выживали. Научились экономить дрова, растягивать крупу, вываривать заячьи кости по три раза, чтобы выжать хоть какой-то навар. Женщины изменились. Вика больше не плакала. Лицо обветрилось, на руках мозоли, но в движениях появилась уверенность. Оля окрепла, стала помогать Нине у печи. Рита рубила дрова не хуже меня. Таисия вязала носки из распущенных старых свитеров. Агафья все так же держала дистанцию. Она была нашим диктатором, стражем, тюремщицей. Но ее приказы стали звучать иначе. Не как издевательства, а как инструкции. Иногда мне даже казалось, что в её голосе проскальзывает что-то похожее на одобрение.
В конце января я решил проверить дальние капканы, поставленные в десяти километрах от заимки. Погода стояла ясная, морозная. Я шёл по насту, который держал мой вес, и думал о том, что весна когда-нибудь наступит. Что все это кончится. Я вышел на старую лесовозную дорогу. И замер. На снегу свежие следы. Широкие гусеницы снегохода. Следы тяжелых армейских ботинок. Много следов. Окурки дорогих сигарет, брошенные в снег. Желтые пятна на обочине.
Здесь были люди. Не охотники. Охотники не ездят толпой на снегоходах и не курят «Мальборо» в тайге. Я прошел по следу метров сто. За поворотом, на небольшой поляне, стоял снегоход. Возле него возился человек в дорогом зимнем камуфляже. Пытался завести заглохший мотор. На плече — укороченный автомат Калашникова. Я спрятался за дерево. Ледяной пот покатился по спине.
Человек выругался, пнул гусеницу. Достал рацию, тяжелую, армейскую.
— База, это Клещ, мотор сдох. Да, на старой просеке. Следов бабки пока не нашел. Но местные говорят, она где-то в квадрате Черного лога. Мы ее выкурим. Баб кончим, старуху тоже. Север сказал, свидетелей быть не должно.
Рация зашипела, отвечая искаженным голосом. Я стоял за сосной, и земля плыла у меня под ногами. Север, местный авторитет, убийца сына Агафьи. Он не стал ждать весны. У него деньги, техника, оружие и купленные менты, которые слили ему примерный район поисков. Они прочесывали тайгу, методично, квадрат за квадратом.
Я отступил назад, стараясь не хрустеть снегом. Развернулся и побежал. Бежал так, как не бегал с Афгана. Легкие горели, сердце билось о ребра, как птица в клетке. В голове одна мысль: если найдут заимку, нас убьют всех. Расстреляют и сожгут избу. И никто никогда не узнает, что здесь произошло.
Ворвался в дом, выбив дверь плечом. Женщины вздрогнули. Нина выронила половник. Агафья мгновенно схватила ружье.
— Бандиты, — выдохнул я, оседая на пол. — В десяти километрах, на снегоходах, с автоматами. Они ищут нас.
В избе повисла мертвая тишина. Я видел, как лица женщин белеют одно за другим. Весь тот хрупкий быт, который мы строили эти два месяца — мозоли, песни у печи, ветка рябины с лоскутками — рухнул в одно мгновение. Агафья медленно опустила ружье. Посмотрела на меня. Потом на женщин.
— Собирайте вещи, — сказала она тихо, но так, что у меня мороз пошел по коже. — Уходим к Чертовым скалам. Там пещеры. Там не найдут.
— По снегу? Пешком? — крикнула Рита.
— Догонят, если я им позволю, — ответила ведьма.
Подошла к сундуку в углу, откинула крышку и достала старый, перевязанный тряпками сверток. Развернула. Внутри лежал армейский карабин Симонова и две коробки патронов. Она не собиралась бежать, она собиралась дать бой. И мы оказались между вооруженными отморозками и старухой, которой нечего было терять. Агафья бросила карабин на стол. Тяжелый вороненый металл СКС глухо лязгнул о дубовые доски. Две картонные коробки с патронами легли рядом.
Я смотрел на это оружие и понимал: старуха готовилась к этой войне годами. Не случайный трофей, а смазанный и ждущий своего часа.
— Умею? — спросила она, не глядя на меня.
— Умею, — ответил я, поднимаясь с пола. — Но против снегоходов и автоматов это не спасет. Нас зажмут в кольцо и расстреляют издалека.
— Пусть попробуют, — усмехнулась Агафья. — Тайга не город. Здесь их моторы заглохнут в первом же глубоком логу, а пули увязнут в кедрах. Собирайте еду, теплые вещи, спички, все, что можете унести на себе.
Женщины заметались по избе. Паника, которую мы так долго давили работой, вырвалась наружу. Вика плакала, запихивая в мешок сухари. Нина дрожащими руками сворачивала одеяло. Оля, всё ещё слабая после болезни, стояла посреди комнаты, потерянная, не понимающая, за что хвататься. Рита действовала чётко, собирала ножи, топоры, верёвки, как будто всю жизнь к этому готовилась. Я подошёл к Агафье.
— Отдай мне мой пистолет.
Она посмотрела мне в глаза. Долгий, оценивающий взгляд. Потом молча сунула руку в карман тулупа, достала Макаров с обоймой и положила на стол рядом с карабином. Мы больше не были пленными и конвоиром. Я вставил обойму, проверил. Семь патронов.
— Слушай меня, легавый, — сказала она тихо. — Вводишь баб к Чертовым скалам. Это на восток, через Змеиный распадок. Там пещеры. Ветер не достанет. Если повезет, отсидитесь. Я останусь. Прикрою отход.
— Ты с ума сошла? — Я схватил ее за плечо. — Тебя убьют!
Она стряхнула мою руку.
— Они пришли за мной, за матерью Ваньки. Пока я жива, они будут идти по следу. Я уведу их в болото. Там снег глубокий, под ним вода не мерзнет. Они там и останутся. А ты? Ты должен их спасти. Ради Ваньки моего. Ради того, чтобы они в суде все рассказали.
Я хотел возразить, но слова застряли в горле. В ее глазах не было ни страха, ни жертвенности. Только холодный стальной расчет. Она всё решила задолго до этого разговора.
Через полчаса мы стояли на крыльце. Пять женщин, укутанных во всё, что было в избе, с тяжёлыми мешками за спиной. Я с пистолетом за пазухой и топором в руке. Агафья с СКС наперевес. Она не прощалась, не обнимала, не говорила напутственных слов. Просто махнула рукой в сторону леса.
— Идите и не оглядывайтесь. Услышите выстрелы, бегите быстрее.
Мы пошли. Снег скрипел под ногами, ветер трепал полы одежды. Я шел первым, прокладывая тропу. За мной Рита, потом Вика, Оля, Нина и замыкающая Таисия. Я не оглядывался, но спиной чувствовал, как старуха стоит на крыльце и смотрит нам вслед. Через два часа пути, когда мы спустились в Змеиный распадок, я услышал первый выстрел. Гулкий, раскатистый звук карабина. Он ударил по ушам, отразился от склонов и затих. Женщины вздрогнули и остановились как вкопанные.
— Вперед! — крикнул я, подталкивая Риту в спину. — Не стоять!
Мы побежали. Насколько можно бежать по пояс в снегу? Скорее барахтались, проваливаясь и вытаскивая ноги. За первым выстрелом последовал второй. Потом длинная, трескучая очередь из автомата. Бандиты вышли на заимку. Бой писать сложно, когда ты его не видишь, а только слышишь. Но я, как старый солдат, мог читать звуки. Одиночные выстрелы СКС — точные, размеренные. Агафья не палила в белый свет, как в копеечку. Она выцеливала. Автоматные очереди — панические, хаотичные. Они поливали избу свинцом, боясь подойти ближе.
Потом раздался взрыв. Глухой, мощный. Земля под ногами дрогнула.
— Гранаты! — прошептал я.
Они закидали дом гранатами. Стрельба стихла. Только вой ветра и наше хриплое дыхание. Мы остановились. Вика сползла в снег, закрыв уши руками. Рита тяжело привалилась к стволу дерева. Нина хватала ртом воздух, держась за грудь.
— Она мертва? — тихо спросила Оля, глядя на меня огромными, полными ужаса глазами.
Я не знал. Но я знал другое: если они убили ее, то скоро найдут наши следы. И тогда все — побег, марш-бросок по снегу — окажется напрасным.
— Встаем! — скомандовал я. — Нам нужно дойти до скал до темноты.
Мы шли еще три часа. Тайга становилась гуще, склоны круче. Силы таяли с каждым шагом. Нина несколько раз падала, и мы с Ритой поднимали ее, буквально таща на себе. Оля кашляла. Тот самый страшный, лающий кашель, который мы едва вылечили, возвращался. Каждый приступ бил по нервам.
Чертовы скалы мы увидели, когда солнце уже коснулось горизонта. Мрачные, отвесные утесы, изрезанные трещинами и гротами. Мы забрались в одну из пещер, неглубокую, но сухую, защищенную от ветра. Я развел крошечный костер из сухих веток, найденных внутри. Мы сбились в кучу вокруг огня, дрожа от холода и пережитого ужаса. Ночь прошла как в бреду. Я не спал, сидел у входа в пещеру с пистолетом в руке, вслушиваясь в каждый звук. Треск ветки — и палец ложится на спуск. Шорох снега — и сердце подскакивает к горлу. Женщины дремали, прижавшись друг к другу. Никто не говорил. Слова потеряли смысл.
Утром я вышел из пещеры, чтобы осмотреться, и увидел их. Два снегохода медленно ползли по склону распадка, примерно в километре от нас. На каждом по два человека. Автоматы на изготовку. Они шли по нашему следу. Агафья не смогла увезти их в болото. Или не успела. Я вернулся в пещеру.
— Они здесь. Четверо. Минут через двадцать будут у подножия скал.
Паники не было. Было оцепенение. То самое, когда понимаешь, что бежать некуда и деваться некуда. Рита достала свой свинцовый кастет и крепко сжала в кулаке. Нина взяла кухонный нож. Таисия перекрестилась.
— Уходите вглубь пещеры, — сказал я, проверяя обойму. — Семь патронов, семь шансов. Я встречу их у входа.
Я занял позицию за большим валуном у зева пещеры. Слышал, как ревут моторы снегоходов, пробиваясь сквозь глубокий снег. Потом моторы смолкли. Хруст шагов, голоса.
— След сюда ведет, в скалы. Давай, обходи слева, я справа.
Я высунулся из-за валуна. Двое шли прямо на меня, еще двое заходили с флангов. Все в белых маскхалатах, лица закрыты балаклавами. Профессионалы. Я выстрелил. Первый упал, схватившись за живот. Второй мгновенно рухнул в снег и дал очередь. Пули высекли каменную крошку из валуна прямо над моей головой. Осколок камня чиркнул по щеке, горячая кровь залила глаз. Я выстрелил еще дважды. Мимо. Они были опытными, не лезли на рожон, прижимали меня огнем, медленно сжимая кольцо. Грамотно работали, как учили. У меня оставалось четыре патрона против трех автоматов.
— Сдавайся, мент! — крикнул один из них. — Отдай баб, и мы тебя отпустим!
— Вранье! Убьют всех!
Я это знал так же точно, как знал свое имя. Я приготовился к последнему рывку. Решил, что выскочу из-за камня и попытаюсь забрать с собой хотя бы двоих. А там будь что будет. И в этот момент тайга взорвалась. С гребня скалы хлестнул сухой, знакомый хлопок. СКС. Пуля ударила в снежный козырек, нависавший над левым склоном. Подточенный морозами карниз рухнул. Огромная масса снега и льда обрушилась прямо на бандита, заходившего слева. Он не успел даже крикнуть, его похоронило под белой лавиной. Остальные отвлеклись на секунду, и эта секунда стала роковой.
Второй выстрел СКС, бандит, который предлагал мне сдаться, дернулся и рухнул лицом в снег. Я выскочил из-за валуна и всадил две пули в последнего, который пытался развернуться на звук выстрела. Он упал, выронив автомат. Тишина. Снова та самая звенящая, мертвая тишина. Только стук крови в висках. Я стоял, тяжело дыша, сжимая пистолет.
Из-за деревьев, медленно прихрамывая, вышла фигура. Агафья. Тулуп порван, на плече темное, расползающееся пятно крови. Лицо черное от копоти. Но в руках она все так же крепко держала карабин. Она подошла к убитым. Посмотрела на них без всякого выражения. Потом перевела взгляд на меня.
— Я же сказала, уходите.
— Снег глубокий, — ответил я, чувствуя, как дрожат колени от отката адреналина. — Как ты выжила? Я слышал взрыв. Гранаты в окно бросили.
— Я в подпол сиганула за секунду до того, как рванула. Дом сгорел. Все сгорело. А эти... — Она пнула тело ближайшего бандита. — Эти за вами пошли. Думали, я в огне осталась. Пришлось догонять.
Она покачнулась. Я бросился к ней и успел подхватить до того, как она упала. Женщины выбежали из пещеры. Рита и Нина подхватили Агафью с другой стороны. Мы занесли ее в пещеру, положили у костра. Рана на плече была страшной. Пуля прошла на вылет, раздробив ключицу. Кровь обильно пропитывала одежду. Таисия мгновенно разорвала свою чистую рубаху, начала делать перевязку. Агафья скрипела зубами, но не издала ни звука.
— Всё, — прохрипела старуха, глядя на меня помутневшими глазами. — Моя война кончилась. Дальше сами.
— Мы тебя не бросим, — сказала Рита, затягивая узел на повязке. — Слышишь, старая, мы тебя не бросим. Ты нас спасла. Дважды.
Агафья слабо усмехнулась.
— Дуры городские, кому я нужна? Я свой долг выполнила, Ваньку отомстила. Эти четверо из бригады Севера, самые отмороженные. Теперь Северу конец. Вы дойдете, должны дойти.
Она закрыла глаза и потеряла сознание. Мы остались в пещере еще на сутки. Агафья горела в лихорадке, бредила, звала какого-то Ваньку, скрипела зубами. Мы по очереди дежурили у ее импровизированного ложа, меняли повязки, поили талой водой. Я снял с убитых бандитов автоматы, патроны, рацию (она оказалась разбита) и теплые куртки. Теперь мы были вооружены и одеты. Но мы были в пятидесяти километрах от цивилизации, с тяжело раненой старухой на руках.
На следующее утро Агафья пришла в себя. Взгляд был ясным, но голос едва слышным.
— Капитан! — позвала она.
Я наклонился к ней.
— Слушай внимательно. От скал на юг старая узкоколейка. По ней лесовозы ходили. Там снег плотнее, идти легче. Километров двадцать, и выйдете к разъезду. Там будка путевого обходчика. Иногда там бывают люди. Если нет, по рельсам дойдете до трассы. Это единственный путь.
— Мы пойдем вместе. Я сделаю волокуши из веток.
— Нет, — она покачала головой. — Я не дойду, только задержу вас. Оставьте меня здесь. Костер есть, вода есть. Умирать в тайге не страшно. Страшно умирать в городе на грязном полу кафе.
Она смотрела на меня, и я видел в её глазах ту самую усталость, которая была в моих, когда от меня ушла жена. Усталость человека, чья миссия выполнена и который не знает, зачем жить дальше. Я посмотрел на женщин. Рита стояла, скрестив руки на груди. Нина вытирала слёзы. Вика кусала губы.
— Мы её не оставим, — сказала Рита твёрдо. — Она нас тащила. Теперь мы её потащим.
Мы сделали волокуши из еловых веток и ремней от автоматов. Уложили на них Агафью, укрыли куртками убитых бандитов. Впряглись втроем: я, Рита и Нина. Вика и Оля шли позади, несли вещи и оружие. Начался самый страшный марш-бросок в моей жизни. И я прошел Афган. Двадцать километров по старой узкоколейке. Снег, хоть и плотнее, все равно проваливался. Волокуши цеплялись за невидимые под снегом шпалы, дергали, застревали. Мы тащили их, надрывая жилы. Я не помню первого дня пути. Помню только бесконечное белое полотно перед глазами, хрип собственного дыхания и скрип полозьев. Мы останавливались каждые два часа. Пили талую воду, ели сухари. Агафья почти все время была без сознания. Иногда она приходила в себя, смотрела на нас и тихо материлась, называя нас упрямыми идиотами. Но в ее ругани больше не было злости.
На второй день пути мы попали в снежный заряд. Ветер бил в лицо, забивал глаза снегом, слепил. Нина упала и не смогла встать.
— Бросьте меня! — прохрипела она, лежа на снегу. — У меня сердце. Я не могу больше.
Ветер рвал одежду, забивал рот снегом. Я посмотрел на Агафью. Она лежала на волокушах без сознания, лицо серое, как у покойника. Посмотрел на Нину. Она лежала рядом, в трех метрах, ее глаза стекленели. Вика стояла, обхватив себя руками, раскачиваясь, как маятник. Оля кашляла так, что сгибалась пополам. Двадцать километров позади. Сколько осталось впереди, я не знал. И не знал, есть ли там вообще кто-нибудь живой.
Рита подошла к Нине, схватила за воротник куртки и дернула вверх.
— Вставай, корова! — заорала она сквозь ветер. — У тебя сын на зоне передачки ждет. Кто ему чай носить будет?
Нина заплакала, но поднялась. Рита впряглась в волокуши вместо нее.
К вечеру второго дня мы вышли к разъезду. Будка путевого обходчика стояла на возвышенности, полузанесенная снегом. Из кривой жестяной трубы слабо вился дымок. Люди. Мы вышли к людям. Я рухнул на колени прямо на рельсы. Ноги просто отказали. Вика закричала, дико, радостно, размахивая руками. Рита опустилась на снег рядом с волокушами и закрыла лицо руками. Плечи ее тряслись. Из будки вышел человек в тулупе, посмотрел на нас, выронил ведро, которое держал в руках, и побежал навстречу. Это был старый путеец. Он затащил нас в будку, напоил горячим чаем, уложил Агафью на топчан. У него была рация, старая, но рабочая.
— Есть? — спросил я, едва ворочая распухшим языком.
— Есть, — ответил путеец, с ужасом глядя на наш вид. — Вы кто такие?
— Капитан Широков, уголовный розыск. Вызывай областное управление, не местных. Областных. Передай: свидетели по делу кафе «Трактир» живы. Мы готовы дать показания.
Путеец бросился к рации, но до спасения было еще далеко. Агафья горела в лихорадке на топчане, а за окном будки бесновалась метель, и где-то в тайге оставались люди Севера, которые могли идти по нашему следу. Областное управление сработало быстро. Через четыре часа после радиограммы к разъезду пробился вездеход МЧС, а следом два милицейских УАЗа. Из машин высыпали люди в форме. Они смотрели на нас так, словно мы восстали из мертвых. Впрочем, для них мы и были мертвецами. Кополов давно оформил дело как побег в неизвестном направлении, а нас с Агафьей списали как без вести пропавших в тайге. Просто строчки в отчете. Просто закрытые папки.
Нас грузили в машины. Агафью, все еще без сознания, бережно перенесли на носилки. Врачи скорой, приехавшей с колонной, качали головами, глядя на ее рану. Пуля раздробила кость. Началось заражение. Шансов было мало. Но старое сердце ведьмы все еще билось. Упрямо, зло, наперекор всему. Как и сама Агафья.
Я ехал в головной машине с полковником из областного угро. Он курил, стряхивая пепел в приоткрытое окно, и слушал мой рапорт. Я рассказывал сухо, по фактам. Похищение, заимка, буран, нападение боевиков с Севера, марш-бросок. Ни слова о том, как Рита училась рубить дрова, как Вика пела у печи, как Оля чуть не умерла от пневмонии. Для протокола это была лирика. Для меня — суть того, что спасло нам жизнь.
— Копылова мы уже взяли, — сказал полковник, выбросив окурок. — Как только путеец передал твою фамилию, пазл сложился. Копылов был на зарплате у Севера. Сливал инфу, закрывал дела. Сейчас сидит в изоляторе, поёт, как птичка. Север тоже взят. СОБР брал его коттедж штурмом час назад. Бригада обезглавлена.
Я закрыл глаза. Всё кончилось. Справедливость, в которую я давно перестал верить, вдруг сработала. В больнице нас развели по разным палатам. Осмотры, капельницы, допросы следователей прокуратуры. Я проспал сутки. Проснулся от тишины, непривычной, больничной тишины, в которой не было ни воя ветра, ни треска горящих поленьев. Только шаги медсестры за дверью и далекий звон посуды на раздаче.
Женщины давали показания. Рита — сухо и четко, как будто зачитывала боевой рапорт. Вика — сбивчиво, но без истерик. Нина и Таисия подтвердили каждое слово. Оля, все еще слабая, тихо рассказала о том, как Север и его подручные вершили жестокую расправу в кафе. Их показания стали тем фундаментом, на котором прокуратура выстроила обвинение. Северу и его выжившим бойцам светили пожизненные сроки. Кополову — десять лет.
Через неделю мне разрешили вставать. Я первым делом пошел в реанимацию, где лежала Агафья. Она пришла в себя два дня назад. Лежала на белых простынях. Сухая, маленькая, совсем не похожая на ту грозную ведьму с ружьем. Рука была зафиксирована в сложном аппарате. Лицо бледное, как мел. Больничный свет делал ее еще старше. Казалось, ей не семьдесят, а все девяносто. Я сел на стул рядом с кроватью. Она открыла глаза.
— Ну что, капитан? — Голос был слабым, скрипучим. — Довел. И тебя довел. Север сидит, его люди тоже. Суд будет через месяц. Твой Ванька отомщен. По закону.
Она долго смотрела в потолок.
— Закон, — усмехнулась она. — Закон — это бумага. А тайга — это жизнь. Я свой долг отдала. Теперь можно и помирать.
— Рано тебе помирать, мать. Врачи говорят, кость срастется, жить будешь.
— А зачем мне жить? — Она повернула голову ко мне. В ее глазах была та самая пугающая пустота. — Заимка сгорела, сын в могиле. В город я не вернусь, задохнусь здесь. Мой дом там, в лесу, а леса больше нет.
Я не знал, что ответить. Она была права. Мы спасли ее тело, но смысл ее жизни сгорел вместе с той избой. В этот момент дверь палаты приоткрылась. Заглянула Рита. Увидела меня, кивнула и вошла. За ней Вика, Оля, Нина и Таисия. Все пятеро. В чистых больничных халатах, причёсанные, но с теми же обветренными лицами и руками в незаживших мозолях. Они подошли к кровати Агафьи. Стали полукругом. Молча, как по уговору. Агафья нахмурилась.
— Чего припёрлись?
Рита шагнула вперёд. Положила свою руку с грубыми сбитыми костяшками на край одеяла.
— Мы пришли сказать спасибо, старая. Если бы ты нас тогда на трассе не забрала, мы бы сейчас в безымянных могилах лежали. Ты нас тащила. Ты нас заставляла жить, когда мы хотели сдохнуть.
— Идите к чёрту! — проворчала Агафья, отворачиваясь. Но я видел, как дрогнули её губы.
— Я вас не ради вас спасала. Ради Ваньки.
— Нам плевать, ради кого, — тихо сказала Оля.
Она подошла и положила на тумбочку рядом с кроватью маленькую веточку рябины. Ту самую, которую мы нашли на заимке. На ней был привязан розовый лоскут Вики, пуговица Нины, фантик Оли и заколка Риты.
— Мы это сохранили. Из пещеры забрали. Пусть и тебя побудет.
Агафья посмотрела на веточку, долго молчала, потом закрыла глаза, и из-под сморщенных век выкатилась одна единственная слеза. Она не вытерла ее, не стала прятать.
— Идите, — сказала она хрипло. — Идите, живите, и чтоб я вас больше не видела.
Они ушли, а веточка осталась на тумбочке, и Агафья осталась.
Суд состоялся через полгода. Процесс был громким, показательным. Север и его подручные получили сроки от 15 лет до пожизненного. Кополов сел на 10. Наши пути разошлись. Жизнь раскидала нас так же резко, как когда-то свела вместе. Вика уехала в Москву, вышла замуж, открыла свой салон красоты. Тот розовый шарф она больше никогда не носила. Но когда мы созванивались спустя годы, она сказала, что до сих пор помнит, как колоть дрова, чтобы топор не застревал в полене. И рассмеялась. Тем самым смехом, который я впервые услышал у печки на заимке.
Оля поступила в медучилище. Стала медсестрой в детской реанимации. Тот лающий кашель возвращался каждую зиму, но она справлялась. Нина уволилась из общепита, устроилась работать в пекарню при монастыре. Ее сын вышел по УДО, попытался снова взяться за старое, но Нина однажды просто выставила его за дверь с одним рюкзаком, сказав: «Или работаешь, или забываешь, как меня зовут». Он выбрал работу. Таисия вернулась в свою деревню, сажала огород, нянчила внуков соседей. Рита забрала свою Иришку от пьющей соседки, уехала на север, в Сургут, стала диспетчером на буровой. Жесткая, бескомпромиссная, она выбила себе служебную квартиру, подняла дочь на ноги. Иришка выросла, закончила институт, стала инженером.
Агафья выжила. Кость срослась неправильно, рука плохо слушалась, но она встала на ноги. В город не пошла. Областное управление в знак признательности за помощь в разгроме банды Севера выделило ей пустующий домик лесника на кордоне, недалеко от разъезда. Там она и осталась. Я приезжал к ней пару раз. Привозил чай, патроны, крупу. Она все так же ворчала, ругала власть, но в ее доме всегда было чисто, печь натоплена, а на стене рядом с фотографией Ваньки висела та самая веточка рябины с лоскутками. Она умерла через восемь лет. Тихо, во сне. Я сам сколотил ей гроб и похоронил на пригорке у кордона, под старым кедром. Два имени на кресте: Агафья и Ведьма.
А что я? Я уволился из органов через год после суда. Не смог больше носить форму системы, которая плодила Копыловых. Ушел на пенсию по выслуге лет. Устроился начальником службы безопасности на крупный завод. Женился второй раз. На тихой, терпеливой женщине, которая не спрашивала про шрамы. Родился сын. Жизнь вошла в спокойную, размеренную колею. Я перестал кричать по ночам. Звон в ушах остался, но старые призраки Афгана отступили. Их вытеснили другие воспоминания. Скрип снега, запах березовых дров, звук одиночного выстрела из СКС. И голос пяти женщин, поющих дешевую песню у горячей печи.
В девяносто шестом я потерял веру в людей. В тайге я ее нашел заново. Я понял простую вещь: человек ломается не тогда, когда ему больно. Он ломается, когда ему не за кого держаться. Мы выжили не потому, что у нас было оружие или навыки. Мы выжили потому, что стали нужны друг другу. Рита рубила дрова ради Вики. Нина варила бульон ради Оли. Агафья защищала нас ради памяти сына. А я... Я просто пытался остаться человеком в мире, где человечность считалась слабостью.
Мой внук вертит в руках старую фотографию. На ней мы все. Я, Рита, Вика, Нина, Оля, Таисия. Снимок сделан в больнице, в день выписки. Мы стоим у окна, бледные, худые, но с глазами людей, которые заглянули за край и вернулись обратно.
— Дедушка, это про один день? — спрашивает внук, возвращая фотографию в коробку.
Я смотрю на свои руки. Старые, в пигментных пятнах, с побелевшими шрамами от обморожений.
— Нет, не об одном дне. В Афгане я научился выживать. А в тайге — жить.