Катя сказала это шепотом, чтобы не разбудить Соню, но от шепота фраза прозвучала только хуже.
На кухне горела одна лампочка над столом. На линолеуме блестели мокрые следы. Из ванной тянуло хлоркой и чем-то кислым, а из прихожей доносилось сердитое бормотание Галины Сергеевны. Она стояла там в своей фланелевой ночнушке, натягивая на нее зимнее пальто, и никак не могла попасть рукой в рукав.
— Мама, ты куда? — спросил Андрей, хотя уже знал ответ.
— В школу, — сказала она, не глядя на него. — У меня восьмой «Б». Совсем распустились. Позорище одно.
Катя облокотилась на мойку и закрыла глаза. Она была босая, волосы сбились в узел, правая щека в тонких красных полосках от наволочки.
— Я поймала ее у лифта, — сказала она. — Она уже вызвала кабину. Андрей, четыре утра.
— Да не кричи ты.
— Я и не кричу. Я уже давно не кричу.
Галина Сергеевна наконец вдела руку в рукав, поправила воротник и, словно вдруг вспомнив о приличиях, сказала Кате очень ровным школьным голосом:
— Катя, не надо при ребенке истерик. И чайник выключи, он уже весь выкипел.
Андрей автоматически обернулся к плите. Чайник и правда шипел сухим металлическим горлом.
Пока он выключал газ, Катя подошла к двери, взяла с тумбочки ключи и молча убрала их в карман халата.
— Ты слышал, что я сказала? — спросила она.
Он слышал. И, наверное, именно потому не мог на нее смотреть.
Три года назад, когда у матери случился первый инсульт, вопроса, к кому она поедет, вообще не было. Ольга жила в Москве, вечно в своих командировках. После выписки мать две недели провела в больнице, еще месяц — у них, потом вроде бы оклемалась и рвалась обратно в свою однушку через два двора. Тогда даже Андрей говорил всем, что повезло: легко отделались, речь почти целая, рука двигается, голова ясная. Никто не произносил вслух слов «сосудистая деменция». Это было далеко, чужое, про других.
Потом мать начала забывать кастрюли на плите, ставить молоко в шкаф с крупой, звонить Соне среди урока на детские часы и требовать срочно принести ей журнал восьмого «Б». Потом стала путать день с ночью. Потом вдруг однажды утащила из подъезда коврик, потому что «в учительской всегда все воруют». Потом перестала попадать ключом в замок.
А потом как-то незаметно оказалось, что она живет у них не временно, а как будто всегда.
— Сними пальто, мам, — сказал Андрей.
— Я опоздаю.
— Ты никуда не пойдешь.
Галина Сергеевна повернулась к нему. Глаза были ясные, совсем не сонные, и от этого становилось только страшнее.
— Тогда сам иди, — сказала она. — Хоть раз за меня поработай.
Катя хрипло засмеялась.
— Вот. Хоть кто-то это сказал.
Андрей посмотрел на нее с такой злостью, будто именно она сейчас сделала все это — ночь, подъезд, мокрый пол, мать в пальто поверх ночнушки.
— Ты понимаешь, что говоришь? Какой дом престарелых?
Катя вдруг открыла глаза и устало, без всякого крика, сказала:
— Я понимаю, что три месяца не сплю по-человечески. Понимаю, что Соня боится ночью выходить в коридор. Понимаю, что сегодня твоя мама опять открыла дверь и ушла бы на улицу, если бы я не успела. И еще я понимаю, что жить так больше не хочу. Ты можешь на меня сейчас смотреть как на последнюю тварь, но это все равно правда.
Он не нашелся что ответить. Потому что где-то очень глубоко, под обидой и злостью, уже жил маленький холодный страх: Катя права.
Утром Соня сидела за столом в школьной рубашке и ковыряла ложкой манную кашу. Галина Сергеевна спала. Пальто висело на спинке стула в прихожей, словно кто-то чужой оставил его на час и сейчас вернется.
— Мам, а бабушка ночью опять уходила? — тихо спросила Соня.
Катя резанула ножом огурец слишком сильно, лезвие ударилось о доску.
— Ешь.
— Я просто спросила.
Андрей поднял глаза от кружки.
— Все нормально.
Соня посмотрела на него не по-детски внимательно.
— Пап, а почему тогда ты говоришь это таким голосом, как будто ничего не нормально?
Он опоздал на работу почти на сорок минут. В машине пахло вчерашней шаурмой и влажной курткой. На светофоре у Добрынинского моста позвонила Ольга.
— Ну как вы? — спросила она бодро, как будто от правильного тона можно подкрутить реальность.
— Прекрасно, — сказал Андрей. — Мама в четыре утра собиралась в школу.
— Опять?
— А ты как думала?
Ольга помолчала.
— Слушай, я переведу вам денег.
— Да дело не только в деньгах.
— Я понимаю.
Он усмехнулся.
— Нет, Оль. Ты не понимаешь. Ты переводишь деньги и думаешь, что понимаешь.
— Не начинай.
— Я и не начинал.
— Андрей, я правда не могу сорваться сегодня. У меня встреча, потом самолет в Питер. Но в выходные приеду.
— Конечно.
Он знал этот тон. «В выходные» означало: если ничего не сорвется, если у клиента не перенесут, если дети у бывшего не заболеют, если вообще будет настроение. Ольга была хорошим человеком. Просто хорошим на расстоянии.
На объекте он дважды перепутал накладные, забыл перчатки в машине и чуть не уронил стремянку. Дима, его напарник, посмотрел на него и сказал:
— Ты или заболел, или дома ад.
— Второе.
— Мать?
Андрей кивнул.
Дима присел на подоконник, открыл бутылку воды.
— У тетки моей так было. Сестра ее три года тянула. Потом все равно в центр перевезли.
— И что? — резко спросил Андрей. — Полегчало всем?
Дима пожал плечами.
— Не кино, конечно. Но она поспала впервые за полгода. Иногда и это уже чудо.
Он сказал это без пафоса, и от этого фраза засела внутри.
Вечером сиделка Нина Петровна не пришла.
Катя позвонила ей сама, потом еще раз, потом бросила телефон на диван.
— Ушла.
— В смысле ушла?
— В прямом. Сказала, что не выйдет больше.
— Почему?
Катя посмотрела на него с таким изумлением, будто он серьезно не понимал.
— Потому что твоя мама утром обвинила ее в краже сережек. Тех самых, которые потерялись у нее в девяносто восьмом.
Галина Сергеевна сидела в кресле у окна и делала вид, что их разговор ее не касается.
— А что такого? — сказала она. — Вещь пропала — кто-то взял.
— Мам, этих сережек нет двадцать шесть лет.
— Для вещей это не срок, — отрезала она.
Катя села напротив Андрея.
— Давай один раз честно. Без вот этого всего: «мама не виновата», «мама больна», «надо потерпеть». Я знаю, что она больна. Я знаю, что не виновата. Но я тоже не виновата, что я не железная. Сегодня твоя очередь.
— В смысле?
— В смысле сегодня ты с ней, ты с простынями, ты с таблетками, ты с дверью, ты с туалетом, ты с кашей, ты со всем. А я сплю. Или хотя бы лежу с закрытыми глазами и не вскакиваю каждые сорок минут. Ты все время говоришь «мы». Давай посмотрим, сколько в этом «мы» тебя.
Он хотел возмутиться. Хотел сказать, что работает, что устает, что вообще-то это его мать, и ему не легче. Но ровно в этот момент из детской вышла Соня и нерешительно спросила:
— Мам, а можно сегодня я у Лизы останусь ночевать?
И Андрей вдруг понял, что девочка не хочет быть дома.
Первая ночь была не катастрофой. Она была хуже.
Катя легла в Сониной комнате. Соня уехала к подружке. Андрей оставил дверь в свою комнату приоткрытой и не раздевался, только снял джинсы. В час ночи Галина Сергеевна позвала его потому, что «кто-то ходит на кухне». На кухне никого не было. В два она не могла найти туалет, хотя жила в этой квартире уже третий год. В половине третьего он менял мокрую простыню, чувствуя, как у него сводит спину, а она плакала от стыда и тут же злилась от того, что плачет.
— Не трогай меня так, как будто я умерла, — сказала она.
— Я тебя и не трогаю так.
— Трогаешь.
— Мам, ну как мне еще?
— Не знаю. Ты сын, сам придумай.
К четырем Андрей сидел на краю дивана в коридоре и пил холодный чай из кружки Сони. В квартире было тихо, но это была не тишина, а пауза перед следующей тревогой. Он вдруг понял, что Катя живет в этой паузе уже месяцы.
Под утро мать снова встала. Он услышал шорох и выбежал в прихожую.
— Где моя сумка? — спросила она.
— Какая сумка?
— Учительская. Черная. У меня там тетради.
— Мама, ты дома.
— Ты ничего не понимаешь, — сказала она с неожиданной детской обидой. — Если я не приду, они будут стоять под дверью класса как дураки.
Он шагнул ближе. От ее волос пахло аптечным шампунем и старостью — не книжной, не красивой, а обычной, домашней, с кремом, лекарствами и бессонницей.
— Ложись, — сказал он как можно мягче. — Я уже всех предупредил.
Она посмотрела на него долго, будто пыталась определить, кто он вообще такой и можно ли ему верить.
— Хорошо, — сказала наконец. — Только разбуди меня к семи.
На работе он в тот день едва не заснул стоя.
Вторая ночь была хуже первой. На третью Андрей уже начал злиться заранее — еще до того, как она успевала его позвать. И вот эта злость оказалась страшнее всего. Не мокрые простыни. Не запах. Не бессонница. А тот короткий миг, когда он услышал ее шаркающие шаги и не подумал: «маме нужна помощь», а подумал совсем другое: «да когда же ты уже ляжешь».
Утром он стоял в ванной и мыл руки слишком долго. Из комнаты доносился голос Кати — спокойный, обычный, как раньше, до всего этого. Она объясняла Соне, где лежат физкультурные шорты. От этого спокойствия ему вдруг стало тошно.
Мать ушла на седьмой день.
Это случилось в шесть сорок, в сером сыром рассвете, когда Андрей сел на минуту в коридоре на пуфик и, видимо, уснул сидя.
Его разбудил звонок с незнакомого номера.
— Андрей Александрович Соколов? — спросил мужской голос. — Вас беспокоят из отдела полиции Кировского района. У нас находится гражданка Соколова Галина Сергеевна. По вашим биркам в пальто позвонили.
Он сначала даже не понял.
Потом все понял сразу и настолько, что в глазах стало темно.
Галину Сергеевну нашли у остановки на Республиканской. В тапочках. В пальто на голое тело, если не считать ночнушки. Она стояла под афишей концерта, дрожала и спрашивала у прохожих, почему автобус до школы так долго не идет.
Андрей увидел ее в дежурной комнате: маленькую, обмякшую, в каком-то чужом клетчатом пледе. Полицейский что-то говорил ему про хорошо, что догадались пришить номер телефона, про сейчас бы в больницу на всякий случай. Андрей слышал отдельные слова и ничего не мог ответить.
Мать подняла голову.
— Андрей, — сказала она с неожиданной ясностью, — ты что, не побрился?
Он сел перед ней на корточки и вдруг разрыдался так, как не плакал с похорон отца.
В приемном покое им измерили давление, сделали снимок, велели наблюдаться у психиатра и невролога, не оставлять одну, не надеяться на «само пройдет». Молодая врач, у которой лицо уже было уставшее, хотя день только начался, говорила быстро, но без раздражения.
— Понимаете, здесь нет хорошего и плохого решения, — сказала она. — Есть безопасное и небезопасное. Если дома можно обеспечить безопасность и вы не сгорите — хорошо. Если нет — нужно думать о другой форме ухода. Не дотягивайте до беды.
Катя сидела рядом на пластиковом стуле и смотрела в пол.
Дома она впервые за долгое время заговорила без защиты.
— Я не хочу, чтобы Соня это все запомнила как свое детство, — сказала она. — Я не хочу, чтобы она ночью боялась, что кто-то откроет дверь. Я не хочу ждать, пока твоя мама включит газ или уйдет на трассу. И я не хочу превратиться в мерзкую бабу, которая ненавидит больного человека. Понимаешь? Я уже на полпути туда.
Андрей сидел напротив и молчал.
— Я не предлагаю выкинуть ее из жизни, — сказала Катя. — Я предлагаю перестать всем тонуть. Это разные вещи.
— А если ей там будет плохо?
— А ей сейчас хорошо?
На следующий день им дала номер Наталья Сергеевна из соцслужбы — сухая, аккуратная женщина с лицом бухгалтера и голосом школьного завуча. Она говорила внятно и не жалела никого, от чего рядом с ней становилось легче.
— Сначала смотрим варианты домашней помощи, — сказала она. — Это правильно. Но если человек теряется, выходит из дома, требует круглосуточного наблюдения, а семья уже на пределе, вы имеете право рассматривать временное размещение. Временное. Не надо сразу пугать себя словом «навсегда».
— И что, такое бывает? — недоверчиво спросил Андрей.
— Все бывает. Не бывает только идеального варианта.
Она сказала им приехать и посмотреть один центр недалеко от города. Не рекламировала его, не хвалила. Просто: «Съездите сами. Глазами смотреть надо».
Андрей ждал чего угодно: вони, крика, облупленных стен, железных кроватей. Ничего этого не было. Но и райского санатория тоже не было.
Был обычный корпус, вымытый до сухого запаха моющего средства. Были бабушки в холле, одна спала с открытым ртом, другая смотрела новости без звука, третья в очках разгадывала кроссворд. Была столовая, где пахло супом и печеными яблоками. Была заведующая в темно-синем кардигане, которая не улыбалась специально, а просто отвечала на вопросы. Была палата на двоих с чистыми покрывалами и видом на серый двор, где под навесом стояли две лавки.
— Вы в любое время можете приезжать, — сказала заведующая. — Нам наоборот спокойнее, когда родные включены. Посмотрите, как здесь люди живут. Не на сайте, а вот так.
Через открытую дверь Андрей увидел комнату, где старик сидел у окна и медленно, очень аккуратно чистил мандарин, снимая кожуру длинной спиралью. Рядом на тумбочке стояла фотография молодой женщины в белом платье.
И сердце почему-то сжалось не от ужаса, а от простоты этой картины.
Потом он еще долго думал, что сломало его окончательно — полиция, приемный покой или этот мандарин.
С матерью пришлось говорить вечером. Не откладывая. Он вошел к ней в комнату, а она сидела на кровати в своем старом халате цвета выцветшей вишни и смотрела в окно.
— Мам, — сказал он.
— Я слышала, — ответила она.
— Что?
— Ночью. Тогда. На кухне.
Он сел.
— Мам...
— Не надо. Я не глухая. Пока еще.
Они помолчали.
— Я не хочу тебя куда-то... — начал он и запнулся.
— Сдавать? — подсказала она. — Это вы все так боитесь этого слова, будто оно само меня убьет.
— Я не это имел в виду.
— А что?
Он не знал. Все слова были либо слишком жесткими, либо слишком лживыми.
Галина Сергеевна смотрела на свои руки — тонкие, в синих нитках вен, чужие руки.
— Когда мой отец слег, — сказала она вдруг, — баба Шура из третьего подъезда всем рассказывала, что я святая. А я тогда уже иногда ненавидела звук его ложки о кружку. Представляешь? И думала: господи, только бы хоть два часа тишины. Так что не надо делать из вас чудовищ. Вас просто стало меньше, чем нужно для меня.
Андрей поднял на нее глаза.
— Я не хочу, чтобы Катя тебя ненавидела, — сказала она. — И чтобы Соня меня боялась. И чтобы ты ходил с таким лицом, как будто это все исключительно твой крест. Ты на отца похож, когда начинаешь страдать гордо. А пользы никакой.
Он непроизвольно улыбнулся сквозь слезы.
— Я хочу, чтобы ты была дома.
— Я тоже хочу, чтобы я была дома, — спокойно сказала она. — Только меня той, которая могла дома быть, уже не хватает. Если попробуем центр — значит, попробуем. Но не ври мне, что это «как на дачу». Я старуха, а не дура.
— На месяц, — сказал он. — Давай на месяц.
— На месяц, — согласилась она. — И привези мне мой словарь Розенталя. Вдруг у них там в объявлениях ошибки.
В день переезда соседка Тамара Павловна поймала Катю в подъезде.
— Что, все-таки определяете? — спросила она тем сладким тоном, от которого хочется хлопнуть дверью.
Катя коротко кивнула.
— Ох, конечно, сейчас молодежь... Нам бы такое в голову не пришло.
Сзади неожиданно раздался голос Галины Сергеевны:
— Тамара Павловна, вам и прическа такая в голову бы не пришла, а живете. Идите уже.
Андрей чуть не рассмеялся.
Они собрали один чемодан. Халаты, теплые носки, лекарства, очки, зарядку, чашку с облупленным синим ободком, семейную фотографию, словарь, крем для рук, резинки для волос. Соня долго стояла у стола, потом молча положила в карман чемодана сложенный листок.
— Что это? — спросил Андрей уже в машине.
— Ничего, — сказала она. — Просто рисунок.
Галина Сергеевна сидела сзади, выпрямив спину. На коленях у нее лежала сумка. Она смотрела в окно так прямо, будто ехала на педсовет и решила никому не показывать слабость.
В центре все произошло слишком быстро и от этого еще больнее. Подпись, список лекарств, фраза медсестры: «Нам лучше знать, какие таблетки вы уже давали», короткий осмотр, постельное белье, просьба оставить верхнюю одежду в шкафу.
— Мам, мы вечером приедем, — сказал Андрей.
— Не надо вечером, — ответила она. — У вас ребенок. Приезжайте в субботу.
Катя вдруг шагнула к ней и неловко поправила ей воротник кофты, точно так же, как поправляла Соне перед школьной линейкой.
— Если что-то будет нужно, вы скажите, ладно? — тихо сказала она.
Галина Сергеевна посмотрела на нее внимательно.
— Катя, — сказала она после паузы, — ты суп только не переваривай. Ты его все время перевариваешь.
И Катя, к ужасу своему, расплакалась.
Пустая квартира встретила их такой тишиной, что Андрей в первую секунду подумал: снова что-то случилось. Потом понял: ничего не случилось. Просто никто не шаркал по коридору, не спрашивал, где журнал, не стучал кружкой о тумбочку, не дергал ручку двери.
Катя села на кухне и положила голову на руки.
— Мне стыдно, что мне легче, — сказала она в стол.
— Мне тоже.
Они долго сидели молча. Потом из комнаты вышла Соня и спросила:
— А теперь можно я не буду закрывать дверь в спальню на ночь?
Катя кивнула, и Андрей почувствовал, как внутри у него что-то обрывается заново — уже по-другому.
Первые две недели мать жаловалась на все. На кашу. На телевизор. На соседку, которая «плохо образованна». На то, что «тут все какие-то старые». На отсутствие нормального чая. На медленную медсестру. На слишком быстрое утро.
Но она перестала выходить ночью на лестницу.
Она стала спать.
Она больше не терялась.
Соня снова делала уроки за столом на кухне.
Катя впервые за много месяцев проспала до будильника.
Андрей приезжал почти каждый день, пока заведующая наконец не сказала ему мягко:
— Вам надо и домой ездить тоже. Не держите себя здесь на цепи. Она вас не перестанет быть матерью, если вы один вечер не приедете.
Через месяц Ольга все-таки выбралась в Ярославль. Прошла по коридору с таким лицом, будто инспектирует чужую ошибку, зашла в палату, поцеловала мать и сразу спросила:
— Ну как ты тут вообще?
— Живу, — сказала Галина Сергеевна.
— Я бы, конечно, на месте Андрея...
— На чьем месте? — перебила ее мать. — Ты сначала займи.
Ольга покраснела и замолчала.
Это был первый раз за долгое время, когда Андрей почувствовал к матери не только жалость и усталость, но и привычную сыновью благодарность за то, что она умеет одним предложением поставить человека на место.
В субботу, когда уже сошел мартовский лед, Андрей приехал к ней один. Во дворе центра стояли две скамейки под мокрыми березами. Мать сидела в пальто, застегнутом не на те пуговицы, и смотрела, как работник сгребает песок от бордюра.
— Привет, — сказал он.
— Опоздал, — ответила она. — Я тебя на одиннадцать ждала.
— Сейчас только без учительского тона.
— А какой мне еще оставили?
Он сел рядом. Ветер с Волги был сырой, тонкий.
— Соня тебе записку положила в чемодан, — сказал он. — Нашла потом?
— Нашла.
— И что там?
— Дом. И я в окне. И вы все внизу. Только Катя почему-то с кастрюлей.
— Это, наверное, потому что она всегда с кастрюлей.
— Нет, — сказала мать. — Это потому, что Соня решила: если Катя с кастрюлей, значит дома безопасно.
Они помолчали.
— Тебе тут... совсем плохо? — спросил он.
Галина Сергеевна долго смотрела перед собой.
— Тут не дом, — сказала она наконец. — И не надо делать вид, что дом. Но у вас теперь опять тоже дом. Это я понимаю.
Он отвернулся, чтобы она не увидела лицо.
— Ты только не пропадай, — добавила она. — А то я ведь и правда забуду, какой ты.
— Не пропаду.
Она подняла руку и вдруг, совсем по-старому, поправила ему шарф у горла.
— Шапку надевай, — сказала она. — На Волге ветер.
Он кивнул, не в силах ответить.
Потом пошел к машине, чувствуя на затылке ее взгляд. Катя сидела внутри и ждала его с термосом на коленях. Он сел рядом, закрыл дверь и только тогда надел шапку — как в детстве, когда слушался не сразу, а все-таки слушался.