5 марта 1953 года в 9 часов 50 минут вечера после тяжелой болезни скончался Председатель Совета Министров Союза ССР и Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович СТАЛИН.
В высших эшелонах власти в СССР началась борьба за эту самую власть.
Борьба не на жизнь, а на смерть.
И началась она даже раньше официального сообщения в газете «Правда», опубликованного 6 марта 1953 года.
Что об этом периоде мог бы рассказать Лаврентий Павлович Берия, я уже опубликовал на своей странице:
Было предоставлено слово и Хрущеву:
И человеку, реально занявшему пост Сталина после его смерти – Маленкову.
Ну а теперь слово Вячеславу Михайловичу Молотову:
Борьба за власть после Сталина
Слушай, раз уж ты спрашиваешь, я расскажу всё, как оно было на самом деле. Без этих новомодных выдумок, которые сейчас в книгах пишут. Ты пойми, мы не в бирюльки играли — мы государство строили. И я расскажу тебе это от первого лица, как тогда мыслил и жил.
О революции и знакомстве со Сталиным
Мой путь начался ещё в 1906 году. Я вступил в партию в Казани, будучи совсем молодым человеком, учеником реального училища. Настоящая фамилия моя — Скрябин, но для подпольной работы взял псевдоним Молотов. Звучит по-пролетарски, индустриально, и легко запоминается. Я был одним из тех, кто готовил Октябрьскую революцию, работал в «Правде», был членом Петроградского военно-революционного комитета. Вся моя сознательная жизнь — это борьба.
Со Сталиным мы познакомились в 1912 году, но настоящая дружба и совместная работа началась позже, когда я вошёл в состав ЦК. Уже тогда я видел в нём человека несгибаемой воли, настоящего ленинца. После смерти Ильича началась борьба с троцкистами, потом с бухаринцами. Это была не просто борьба за власть, это была борьба за судьбу социализма в отдельно взятой стране. Я безоговорочно встал на сторону Сталина, потому что видел — только его линия ведёт к сохранению и укреплению советской власти. Он был Генеральным секретарем, он вёл повседневную, черновую работу, и именно он стал центром кристаллизации всех здоровых сил партии. С этого момента я был его верным соратником.
О репрессиях
Ты спрашиваешь о репрессиях. Время было жестокое. Враги были везде — реальные, с оружием и планами реставрации капитализма. Пятая колонна, шпионы всех мастей. Это сейчас болтают о «невинных жертвах», а тогда мы выкорчёвывали корни будущей измены. Я полностью поддерживал эту линию. Подписывал расстрельные списки как член Политбюро? Подписывал. И считал это необходимым для защиты государства. Когда репрессии коснулись моей собственной семьи, я не дрогнул. Я верил, что органы не могут ошибаться. Если партия решила, значит, так надо. И от своей жены, Полины Жемчужиной, я не отрёкся, но подчинился партийной необходимости. Это была трагедия, но через неё надо было пройти.
О работе Председателем Совнаркома и смещении
В 1930 году Сталин предложил мою кандидатуру на пост Председателя Совета Народных Комиссаров. Это была колоссальная ответственность. На моих плечах лежала индустриализация, создание промышленности, которая потом спасла нас в войну. Стахановское движение, коллективизация — всё это требовало твёрдой руки.
А в мае 1939 года, не снимая с меня обязанностей главы правительства, Иосиф Виссарионович вызвал меня и сказал: «Вы будете еще и наркомом иностранных дел. Литвинов не справился, с Западом надо говорить по-новому». Я возразил, что это неподъемно, что мне физически не хватит суток. На что он, усмехнувшись, ответил: «Ничего, у вас крепкие нервы. А если понадобится, поможем». И я стал совмещать. Это была адская работа. Утром я председательствовал на заседаниях Совнаркома, решал вопросы по чугуну, тракторам, урожаю. А вечером и ночью принимал иностранных послов, готовил договор с Германией. Когда Риббентроп прилетел в августе 39-го, я вел переговоры лично, без переводчика, и каждую паузу, каждую запятую в пакте о ненападении мы выверяли со Сталиным. Секретный протокол? Это был суверенный выбор по обеспечению безопасности СССР, западные границы которого были беззащитны. После этого была война с Финляндией, и надо было одновременно планировать военные поставки как глава правительства и вести сложнейшую дипломатическую игру как нарком. Я спал по три-четыре часа в сутки. Это была работа на износ, но я считал, что так надо для государства.
А снял он меня в 1941 году. И сделано это было по всем правилам аппаратной игры, где первую скрипку сыграл Маленков.
В феврале 41-го проходила XVIII партконференция. Я был в президиуме. Доклад о задачах промышленности делал Маленков — он тогда ведал кадрами и контролем. И вдруг, в совершенно безобидном, на первый взгляд, месте, он позволил себе фразу, которая была хуже пощечины. Он сказал примерно следующее: «Некоторые товарищи, отвечающие за промышленность, докладывают о темпах роста в 11 процентов. Но на деле, из-за плохой организации производства и бесхозяйственности, реальный прирост значительно ниже, и в ряде отраслей составляет всего 5-6 процентов».
В зале повисла тишина. Все головы повернулись в мою сторону. Это был прямой удар по Совнаркому, по мне лично. Маленков не назвал моей фамилии, но это и не требовалось. Он бил по Председателю правительства. Я сидел с каменным лицом. В перерыве ко мне подошел Хрущёв и, пряча глаза, сказал что-то ободряющее. Но я уже понимал: это не самодеятельность Георгия. Это санкционировано. Без санкции Сталина Маленков никогда бы на это не решился.
Через пару дней после конференции меня вызвал Сталин. Я зашел в кабинет. Он стоял у стола, перебирая бумаги. Не предложил сесть. И начал, не глядя на меня, своим тихим глуховатым голосом:
— Вячеслав, Пленуму ЦК надо объяснить ошибки в работе. Серьезные ошибки. Партия не знает истинного положения дел в промышленности. Пора сказать правду.
Я вспыхнул, но сдержался. Ответил твердо:
— Иосиф, какие ошибки? Курс на индустриализацию был правильный, все решения мы принимали вместе. Если есть просчеты в цифрах, то их надо исправлять в рабочем порядке, а не выносить сор на Пленум.
Сталин посмотрел на меня. У него был тяжелый взгляд, исподлобья.
— Вместе принимали, а отвечать будете вы. Маленков вскрыл серьезные недостатки. Партия разберется.
Я понял: решение уже принято. Он уже выстроил мизансцену. Моя роль в ней — покаявшегося.
Майский Пленум 1941 года — его стенограммы я помню до сих пор. Открыл заседание Сталин, но вел его, по существу, Маленков. Георгий зачитал проект резолюции. Главным пунктом шло: «Освободить т. Молотова от обязанностей Председателя СНК ввиду необеспечения должного руководства». Это был не удар, это была экзекуция при всем честном народе.
Дальше начались прения. Они были недолгими, все слова были заготовлены заранее. Первым взял слово Берия. Он вышел к трибуне своей мягкой походкой и, растягивая слова, с легким акцентом, начал:
— Вячеслав Михайлович, безусловно, старый большевик, преданный... Но методы руководства устарели. Нет чуткости к кадрам. СНК завалил подготовку к военному времени.
Потом выступил Каганович. Этот говорил резче, размахивая руками:
— Я как нарком путей сообщения сталкиваюсь с этим постоянно! Мы даем цифры, а Совнарком их не перерабатывает. Это не руководство, а канцелярия!
Я сидел и слушал. Записывал имена. Микоян мялся, говорил что-то о необходимости укрепления дисциплины, но тоже поддержал резолюцию. Хрущёв, который еще вчера хлопал меня по плечу, говорил о том, что «в ЦК чувствуется отрыв товарища Молотова от масс».
Когда очередь дошла до меня, я вышел на трибуну. В зале было тихо. Я сказал кратко:
— Я подчиняюсь решению Политбюро. Если товарищи считают, что моя работа имеет недостатки, я готов работать на любом участке. Ошибки признаю, но злого умысла в них не было.
Сталин, сидевший в президиуме, курил трубку и смотрел куда-то в угол. Он за все заседание не сказал ни слова в мою защиту. Пленум проголосовал. Меня сняли. Председателем Совнаркома назначили Сталина. Формально — для укрепления единоначалия. А я остался просто наркомом иностранных дел и его заместителем по правительству.
Но настоящий разговор произошел позже. В тот же вечер, уже ближе к полуночи, в моей кремлевской квартире раздался звонок. Звонил помощник Поскребышев: «Вячеслав Михайлович, товарищ Сталин просит вас сейчас же приехать в Кремль».
Я приехал. Вошел в кабинет. Сталин был один. Молча ходил по ковровой дорожке. Я доложил: «Прибыл, Иосиф Виссарионович». Он кивнул и продолжал ходить.
— Как вы себя чувствуете? — вдруг спросил он.
Ответил, что нормально, готов работать. Он снова замолчал. Потом остановился у окна, не глядя на меня, произнес:
— Это политика. Вы понимаете, товарищ Молотов? Это была необходимость.
— Понимаю, — ответил я.
— Маленков молодой, энергичный, но вы не думайте... — он сделал паузу. — Вы нужны. Ваш опыт, ваша голова. Не раскисайте.
Вот и весь разговор. Он не извинялся. Он объяснял. И я понял: он хотел показать, что лично ко мне претензий нет, но требовалось сместить баланс. Ослабить меня означало укрепить его собственный авторитет перед войной. Маленкова он использовал как таран, чтобы напомнить всем нам, кто в доме хозяин.
Изменилось ли мое отношение к людям? Конечно. Со Сталиным... Я понял, что он может пожертвовать кем угодно ради дела, как он его понимает. Но я продолжал ему верить. Его логика была жестокой, но государственной. А Маленкова я запомнил. Я понял, что этот гладкий, внешне услужливый человек способен на удар в спину. В 53-м, когда он стал Предсовмина, я видел в нем калькулятора, а не вождя. А Хрущёв, Булганин, Микоян — все они гнулись, куда ветер дул. Я не изменил себе. Я продолжил делать свою работу. Но этот майский Пленум 41-го я не забыл никому.
О работе в годы войны и Полине
В войну я снова понадобился. Сталин вернул меня в состав Государственного Комитета Обороны, и я стал наркомом иностранных дел. Вся ленд-лизовская эпопея, переговоры с союзниками, Тегеран, Ялта, Потсдам — это был тяжкий труд. Я отвечал за то, чтобы Запад признавал наши интересы, и мы добились многого. Но все это время дома зрела трагедия.
Вы хотите знать про Полину? Про то, что рвет сердце даже сейчас, спустя десятилетия? Хорошо. Я расскажу. Это не просто страница биографии — это рубец на душе. И вы поймете, что после такого прежним остаться невозможно, как бы ты ни крепился и ни твердил про партийную дисциплину.
Моя жена, Полина Семеновна Жемчужина, была не просто супругой. Она была членом партии с 1918 года, работала на руководящих постах в легкой промышленности, знала Клару Цеткин, общалась с Голдой Меир, когда та была послом в Москве. Она была яркой, самостоятельной, с сильным, порой упрямым характером. И еще она была еврейкой.
В конце 40-х годов, на волне так называемой борьбы с космополитизмом, вокруг нее начали сгущаться тучи. Позже ей вменяли «связь с еврейскими националистами», но началось все раньше. Уже в 1948 году на нее стали косо смотреть. Иосиф Виссарионович прямо спросил меня на одном из заседаний: «А чем, собственно, занимается ваша жена? Не слишком ли много у нее сомнительных знакомств?». Я ответил, что Полина — честный партийный работник. Он промолчал, но взгляд у него был тяжелый.
Вскоре грянул гром. Это было в начале 1949 года. Политбюро обсуждало вопрос о «еврейском буржуазном национализме». И вдруг слово взял Маленков. Он начал скучным, канцелярским голосом зачитывать какую-то записку из МГБ. Я похолодел. Там говорилось о том, что моя Полина была на встрече с еврейскими поэтами и, якобы, вела с ними разговоры о бедственном положении еврейского народа. Полный бред. Но дальше — больше. Поднялся Берия. Он со своим характерным мявкающим акцентом сказал примерно следующее:
— Это очень серьезно, товарищи. Вскрывается целая сеть. Жемчужина связана с Михоэлсом, а через него — с американской разведкой. Факты требуют проверки. Есть показания.
Какие показания?! От кого?! Я сжал кулаки под столом. Сталин молчал. Он ходил вдоль стола и курил. Потом остановился напротив меня и спросил в третий раз, как на суде:
— Что вы на это скажете, Молотов?
Я встал. Внутри все кипело, но я взял себя в руки. Я сказал:
— Иосиф Виссарионович, я знаю Полину Семеновну тридцать лет. Она честный коммунист. Все эти обвинения — чушь, политическая клевета. Если нужна проверка, пусть проверят. Я уверен, что она ни в чем не виновата.
Сталин покачал головой и произнес фразу, которая меня убила:
— Вы слишком доверяете своей жене, товарищ Молотов. Партии виднее.
И началась травля. Меня заставили развестись с ней. Формально. Чтобы сохранить лицо перед «мировой общественностью» и партийной массой. Это было требование Сталина. Но я продолжал считать ее своей женой перед Богом и людьми. Арестовали ее в феврале 1949 года. Прямо из моей квартиры. Я в тот день задержался в Наркомате. Приехал — ее уже увезли. На столе лежал ордер на арест. Я остался один.
Суд был скорым и неправым. Особым совещанием при МГБ ее осудили на 5 лет лагерей. Она даже не признала себя виновной. Держалась с невероятным достоинством. Ее отправили в Казахстан, в Кустанайскую область. Работала на тяжелых работах, уборщицей. Она, нарком рыбной промышленности, член ЦК, месила грязь.
Как я оценивал этот арест и приговор?
Вот тут — самый сложный вопрос. Как коммунист, как член Политбюро, я понимал логику большой политики. Шла холодная война. Создавалось государство Израиль, еврейские организации проявляли активность. Любой контакт с ними мог трактоваться как шпионаж. Я допускал, что органы могли перегнуть палку, но я верил в партию. Я считал, что Полина стала жертвой обстоятельств и интриг в окружении Сталина.
Но вы спросили, как это повлияло на мое отношение к Сталину и Берии? Отвечаю прямо. Я не мог не подчиниться решению Политбюро. Я сам его член. Если бы я пошел на обострение, меня бы просто стерли в лагерную пыль, и ей бы это не помогло. Я знал характер Сталина. Он проверял меня на излом. Проверял, что для меня важнее: личное или государственное. И я выбрал государственное, скрежеща зубами. Но я запомнил роль Берии. Именно он, я уверен, фабриковал эти «показания», чтобы иметь компромат на меня и, в перспективе, на самого Сталина. Лаврентий всегда плел свои сети. Когда на заседании 5 марта 53-го он с ухмылкой предлагал меня в министры, я смотрел на него и думал: «Ты отнял у меня жену, ты думаешь, я это забыл?». Но я промолчал. Время для ответа пришло позже.
А Сталину? Сталину я продолжал верить как вождю, но как человек — глубоко внутри, в том уголке души, куда не доберется ни один протокол, — я перестал ему верить. Он мог бы остановить это одним звонком. Не остановил. Значит, так было нужно ему. И с этим я жил.
Заседание 5 марта 1953 года. Час за часом
Перейдём к делу. Это было 5 марта. Сталин умирал на Ближней даче. Вся наша жизнь перевернулась в эти часы.
Утро – день (до 12:00). Мы все были на ногах, ездили на дачу и обратно. Состояние Иосифа Виссарионовича было безнадёжным. Врачи разводили руками.
12:00 – 20:00. Шли непрерывные консультации. Стало окончательно ясно, что конец близок. Параллельно в Кремле, в кабинете Сталина, а точнее в зале заседаний Президиума ЦК, началась лихорадочная работа. Берия, Маленков, Хрущёв и я сколачивали всё заранее.
Около 17:00. Мы — Маленков, Берия, Хрущёв, Булганин, Каганович, Микоян и я — собрались для предварительного разговора. Главный вопрос — кто возглавит страну. Берия вёл себя по-хозяйски, но было понятно, что напрямую ему власть брать нельзя — испугает и армию, и партию. Нужна была фигура-компромисс. Такой фигурой, всех устраивающей, был Маленков — председательствующий на заседаниях Секретариата, докладчик на XIX съезде. Решили: Председателем Совета Министров — Маленкова. Первыми заместителями — Берию, меня, Булганина и Кагановича. Берия тут же предложил объединить МГБ и МВД под своим началом. Возражений не последовало — спорить с ним в такой момент было чревато.
Около 20:00. Открылось совместное заседание Пленума ЦК, Совета Министров и Президиума Верховного Совета. Полный зал народу. Лица у всех серые, напряжённые. Открыл заседание Хрущёв, но председательствовал, по молчаливому уговору, Маленков. На повестке дня один вопрос — организация власти.
20:10 – 20:30. Выступил Маленков. Зачитал подготовленный нами проект. Предложил мою кандидатуру на пост министра иностранных дел и одновременно моего заместителя в Совмине.
20:30 – 20:40. Выступил Берия. Говорил о необходимости укрепления социалистической законности — это звучало как гром среди ясного неба. Предложил объединить министерства под его руководством. По сути, он получал власть над всей правоохранительной системой и атомным проектом. Я понимал, что это опасно, но промолчал. Все промолчали.
20:40 – 21:00. Выступления с мест. Пустые, скорбные слова. Все понимали, что сейчас не до дискуссий, всё решено заранее. Проголосовали единогласно. Пакетом. Маленков — Председатель Совмина, Берия — первый зам и глава нового единого МВД, я — первый зам и министр иностранных дел, Булганин — военный министр, Ворошилов — Председатель Президиума Верховного Совета. Хрущёва освободили от поста первого секретаря МК, чтобы он «сосредоточился на работе в ЦК». Это означало, что он становится главным человеком в партийном аппарате.
21:10. Заседание закрыли. Документы пошли на оформление. Власть формально перешла в наши руки. Мы все разъехались по кабинетам, ждать вестей с дачи. Я поехал в МИД.
Известие о смерти и первые часы
О смерти Сталина я узнал по телефону. Позвонил, кажется, Маленков, или же дежурный врач с Ближней дачи. Было это около 9 часов 50 минут вечера. Я сразу же выехал на дачу в Кунцево.
В комнате, где он лежал, уже стояли плачущие дочь Светлана, Власик, приехали Хрущёв, Берия, Маленков. Берия не скрывал своего торжества. Как только констатировали смерть, он громко скомандовал охране: «Машину!» — и уехал в Кремль, в свой кабинет, наводить порядок. Для меня это был момент тяжелейший. Уходила целая эпоха. Но времени на личные переживания не было. Я тут же вернулся в Кремль. Началась работа — надо было готовить обращения к народу, организовывать похороны, обеспечивать порядок в стране. Мы были коллективным руководством.
Похороны Сталина
Похороны… Это были не просто проводы человека. Это были проводы целой эпохи, и одновременно — генеральный смотр сил перед решающей схваткой за власть. Я помню каждый час, каждую минуту этого чудовищного марафона. И то, что творилось у меня в душе, не знал никто.
Подготовка. Ночь и день с 5 на 9 марта.
Как только тело Иосифа Виссарионовича было доставлено с Ближней дачи для вскрытия, началась лихорадочная работа. Сразу же, в ночь на 6 марта, собрались мы в Кремле — Маленков, Берия, Хрущёв, я, Булганин, Каганович. Образовали Комиссию по организации похорон. Главным, по сути, стал не ее формальный председатель Хрущёв, а Берия. Лаврентий чувствовал себя хозяином положения. Он командовал обеспечением порядка, стягивал войска к Москве так, будто ждал восстания.
6 марта утром гроб с телом установили в Колонном зале Дома Союзов. Я был назначен в почетный караул. Началась бесконечная вереница прощания. Мы, члены Президиума, стояли в изголовье. Я смотрел на его лицо, еще не тронутое тлением, на его усы, на сложенные на груди руки, и мысль работала лихорадочно: «Вот и конец. Что теперь будет с нами? С партией? С моей Полиной?».
9 марта. Утро.
В 10 утра начался траурный митинг. Трансляция велась на всю страну. Мавзолей, еще носящий имя Ленина-Сталина, высился за нашими спинами. Площадь была забита войсками и людьми. Было холодно, промозглый мартовский ветер.
Первым от имени партии и правительства выступил Маленков. Он говорил надтреснутым, «плачущим» голосом, который был его актерской находкой — так он вызывал чувство скорби у народа. Говорил о «священной обязанности хранить единство партии». Я слушал и думал: «Ты, Георгий, о единстве печешься, а сам уже примериваешь сталинский сюртук».
Потом вышел Берия. Его голос звучал с металлическими нотками. Он говорил о «бдительности», о том, что «партия должна высоко нести знамя Ленина-Сталина, разоблачая всех врагов». Я взглянул на него краем глаза. Он стоял, набычившись, и было видно: он считает именно себя единственным достойным наследником.
Третьим говорил я. Когда я подошел к микрофонам, в голове на секунду помутилось. Что я мог думать? Я думал о том человеке, что лежал сейчас в гробу. О том, кто меня возвысил и кто меня унизил. Кто отнял у меня жену и кто научил меня безжалостной логике власти. Но я должен был сказать то, что положено. Моя речь была строгой и официальной. Я говорил о Сталине как о великом продолжателе дела Ленина, о строителе социализма, о полководце. Я говорил: «Великое счастье, что в трудные годы на посту стоял наш Сталин». Но про себя, повторяя заученные фразы, я дал клятву: «Я вытащу Полину. Я не дам растоптать ее имя. И я не дам этим шакалам, что сейчас льют крокодиловы слезы, развалить наше государство».
Вот полный текст моей речи, произнесенной на траурном митинге 9 марта 1953 года. Можешь сам судить о каждом слове. Я говорил то, что должен был сказать, но за этими фразами стояло многое из того, о чем я рассказывал тебе ранее.
Речь на траурном митинге в день похорон Иосифа Виссарионовича Сталина 9 марта 1953 года
Дорогие товарищи и друзья!
В эти дни мы все переживаем тяжелое горе — кончину Иосифа Виссарионовича Сталина, утрату великого вождя и вместе с тем близкого, родного, бесконечно дорогого человека. И мы, его старые и близкие друзья, и миллионы-миллионы советских людей, как и трудящиеся во всех странах, во всем мире, прощаются сегодня с товарищем Сталиным, которого мы все так любили и который всегда будет жить в наших сердцах.
Товарищ Сталин называл себя учеником Ленина, вместе с которым он создавал и построил нашу великую Коммунистическую партию, вместе с которым он руководил революционной борьбой народа против царизма и капитализма, за свержение гнета помещиков и капиталистов в нашей стране, вместе с которым он создавал и построил наше Советское социалистическое государство, вместе с которым он заложил основы для растущего на наших глазах братского сотрудничества и объединения больших и малых народов. Сталин — великий продолжатель великого дела Ленина.
Под руководством Коммунистической партии во главе с товарищем Сталиным, советский народ построил социализм в нашей стране и развернул осуществление великой программы неуклонного подъема материального благосостояния и культурного уровня советского народа; одержал всемирно-историческую победу над фашизмом во второй мировой войне и тем решительно ослабил силы внешних врагов СССР; вывел Советский Союз из положения международной изоляции, обеспечив образование непобедимого лагеря миролюбивых государств с населением в 800 миллионов человек; открыл для нашей страны светлые перспективы построения коммунистического общества, основанного на свободном труде, на подлинном равенстве и братстве людей.
Мы по праву можем гордиться тем, что последние тридцать лет жили и работали под руководством товарища Сталина. Мы воспитаны Лениным и Сталиным. Мы — ученики Ленина и Сталина. И мы всегда будем помнить то, чему до последних дней учил нас Сталин, ибо мы хотим быть верными и достойными учениками и последователями Ленина, верными и достойными учениками и последователями Сталина.
Вся жизнь товарища Сталина, освещенная солнечным светом великих идей вдохновенного народного борца за коммунизм, — живой и жизнеутверждающий пример для нас.
Сталин вышел из народа, всегда чувствовал свою кровную связь с народом, с рабочим классом и трудовым крестьянством, отдавал все свои могучие силы, весь свой великий гений народу. Своим светлым умом Сталин, будучи еще юношей, увидел и глубоко понял, что в наше время народ может найти свою дорогу к счастливой жизни только на путях борьбы за коммунизм.
Это и определило его жизненный путь. Сталин посвятил себя, всю свою жизнь без остатка, борьбе за коммунизм, самоотверженной борьбе за счастье трудящихся, за счастье народа.
Сталин всегда умел соединить повседневную нелегкую деятельность коммуниста-революционера в рабочих массах с глубоким изучением теории марксизма.
Таким он был в молодые годы в Тбилиси, в Баку. Таким он был в бурные годы русской революции и в трудные годы царской реакции, когда он был крепко связан с рабочими Петербурга, постоянно находясь под градом репрессии, подвергаясь преследованиям в тюрьмах и в ссылках.
Исключительные дарования товарища Сталина как несравненного организатора нашей партии и Советского государства и гениального теоретика марксизма-ленинизма развернулись полностью в годы революции и строительства социализма.
За эти годы наша партия выросла, поднялась и превратилась в великую руководящую силу социалистической революции в нашей стране и приобрела значение ведущей силы во всем международном рабочем движении. За эти годы Советское многонациональное государство, ставшее образцом практического осуществления дружбы и братского сотрудничества народов, — за эти годы наше государство, опираясь на рабочий класс и колхозное крестьянство, окрепло, как государство победившего социализма и вступило на путь создания коммунистического общества. Гигантская роль в руководстве всем этим делом, всем развитием сил нашей партии и Советского государства, принадлежит товарищу Сталину.
Сталин не только осуществлял все эти годы повседневное руководство социалистическим строительством в СССР. Он постоянно работал над теоретическими проблемами строительства коммунизма в нашей стране и над проблемами международного развития в целом, освещая светом науки марксизма-ленинизма пути дальнейшего развития СССР, законы развития социализма и капитализма в современных условиях. Он вооружил нашу партию и весь советский народ новыми важнейшими открытиями марксистско-ленинской науки, которые на многие годы освещают наше движение вперед, к победе коммунизма.
Сталин непосредственно руководил созданием и организацией сил Красной Армии и ее славными боевыми делами на самых решающих фронтах в годы Гражданской войны. Сталин, как Верховный Главнокомандующий в годы Великой Отечественной войны, привел нашу страну к победе над фашизмом, изменившей коренным образом положение в Европе и в Азии.
Быть верными и достойными последователями Сталина — значит всегда помнить и неуклонно заботиться об укреплении Советской Армии и Военно-Морского Флота, обеспечивая должную готовность Советских Вооруженных Сил на случай любой вылазки агрессора против нашей страны. Быть верными и достойными последователями Сталина — значит также проявлять должную бдительность и твердость в борьбе против всех и всяких козней наших врагов, агентов империалистических агрессивных государств.
Наше Советское государство не имеет никаких агрессивных целей и со своей стороны не допускает вмешательства в дела других государств. Наша внешняя политика, которая известна во всем мире как сталинская миролюбивая внешняя политика, является политикой защиты мира между народами, является незыблемой политикой сохранения и упрочения мира, борьбы против подготовки и развязывания новой войны, политикой международного сотрудничества и развития деловых связей со всеми странами, которые сами также стремятся к этому. Такая внешняя политика отвечает коренным интересам советского народа и вместе с тем интересам всех других миролюбивых народов.
В нашей стране осуществлено на советской основе создание такого многонационального государства, которое, по своей прочности, неуклонному росту материального могущества и подъему культуры народов, не имеет себе примера в истории. Во всем этом деле и, прежде всего, в деле развития новых, дружественных отношений между народами нашей страны товарищу Сталину принадлежит особая, исключительно высокая роль. При этом Сталин не только руководил развитием нашего многонационального Советского государства в течение многих лет, но и теоретически осветил важнейшие современные проблемы национального и колониального вопроса, содействовав и здесь развитию научных основ марксизма-ленинизма.
В нынешних условиях все это имеет особо важное значение, особенно в связи с образованием государств народной демократии и ростом национально-освободительного движения в колониях и зависимых странах. Верные принципам пролетарского интернационализма, народы СССР развивают и неуклонно укрепляют братскую дружбу и сотрудничество с великим китайским народом, с трудящимися всех стран народной демократии, дружественные связи с трудящимися капиталистических и колониальных стран, борющимися за дело мира, демократии и социализма.
Дорогие товарищи, друзья! В эти трудные дни мы все особенно хорошо видим и постоянно чувствуем, какой могучею, незыблемою и верною опорою советского народа является наша Коммунистическая партия, ее стальное единство, ее неразрывные связи с массами трудящихся. Наша партия, следуя заветам Великого Сталина, дает нам ясное направление дальнейшей борьбы за великое дело построения коммунизма в нашей стране. Мы должны еще теснее, еще крепче сплотиться вокруг Центрального Комитета нашей партии, вокруг Советского Правительства.
Бессмертное имя Сталина всегда будет жить в наших сердцах, в сердцах советского народа и всего прогрессивного человечества. Слава о его великих делах на пользу и счастье нашего народа и трудящихся всего мира будет жить в веках!
Да здравствует великое, всепобеждающее учение Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина!
Да здравствует наша могучая социалистическая Родина, наш героический советский народ!
Да здравствует великая Коммунистическая партия Советского Союза!
Что я думал в эти минуты?
Вы хотите знать мои мысли? Извольте. Когда я стоял в почетном карауле, меня душил гнев пополам с холодным расчетом. Я смотрел на мертвого Сталина и думал: «Ты ушел, Иосиф. Ты сделал все, чтобы мы перегрызлись. Ты стравил меня с Маленковым, дал Берии отнять у меня жену, заставил Хрущёва плясать гопака, а Булганина — подписывать расстрельные спины. И теперь ты лежишь, а мы должны все это разгребать». Но тут же я одергивал себя. Это был грех — так думать о вожде. Ведь я верил, что его дело было правым.
А когда гроб несли к Мавзолею, Хрущёв и Маленков взялись за ручки. Тело слегка качнулось. Берия тут же шикнул. Я шел чуть позади и думал: «Нет, эта тяжесть вам не по силам. Она слишком велика».
Но главное — я думал о Полине. О своей Жемчужине. В тот момент, когда орудийные залпы салюта сотрясали Красную площадь, я вдруг понял с абсолютной ясностью: «Сталин умер. Берия — главный палач моей семьи. И я должен его уничтожить. Не ради мести, хотя и ради нее тоже. А ради того, чтобы очистить партию. И я это сделаю, даже если мне придется на время пойти в союз с тем же Хрущёвым». Вот что я думал на похоронах. Это был не просто траур. Это была моя личная клятва у еще открытого гроба.
Отношение к реформам Берии (5 марта — 25 июня 1953)
Сразу после похорон Берия развил бешеную активность. Я видел это изнутри. Его первые шаги были как будто разумны. Он предложил прекратить «дело врачей», заявив, что это фальшивка. Сказал, что за ней стоят Рюмин и покойный Абакумов. Я поддержал это, так как понимал одиозность этого процесса. Потом пошли другие инициативы: амнистия для заключённых. Я считал это опасным — выпускать уголовников, но Берия напирал, и предложение прошло.
Но очень скоро я начал прозревать. Его записки по национальному вопросу! По Украине, Белоруссии, Прибалтике. Он требовал выдвигать национальные кадры, прекращать русификацию. На словах-то оно верно, но я чуял: он готовит почву под собственное самовластие, ослабляя Центр.
Заседания Совмина и Политбюро: стенограмма противостояния
Ты хочешь знать, что именно говорилось на заседаниях? Изволь. Протоколы — упрямая вещь, и пока они не сгорели, каждый может убедиться в моей правоте.
Особенно остро встал вопрос о Германской Демократической Республике. Где-то в середине мая, за большим столом в Кремле собрался Президиум Совмина. Присутствовали Маленков, Берия, Булганин, Каганович, Микоян и я. Лаврентий явился с папкой, набитой бумагами, и видом победителя. Он начал издалека, своим вкрадчивым голосом:
— Товарищи, обстановка в ГДР крайне тяжелая. Форсированное строительство социализма, насаждение кооперативов по советскому образцу, удушение частного капитала — все это ведет к взрыву. У нас есть сведения о недовольстве населения. Мы можем потерять Германию.
Маленков, который в то время еще плыл в фарватере Берии, закивал. Он боялся любых потрясений. Берия, видя поддержку Председателя, продолжил уже тверже:
— Я предлагаю круто изменить политику. Отказаться от курса на строительство социализма в ГДР как от преждевременного. Взять курс на создание единой, демократической, миролюбивой, нейтральной Германии . Только так мы сможем выбить козыри из рук Аденауэра и американцев. Это обеспечит нашу безопасность лучше, чем танковые дивизии.
Вот тут я не выдержал. Я резко отодвинул стакан с чаем и, кажется, даже привстал:
— Лаврентий, ты отдаешь себе отчет, что ты говоришь? Это же чистой воды предательство! Демократическая Германия? Знаем мы эту «демократию». Единая Германия — это реваншистская Германия, которая тут же войдет в НАТО. Мы что, зря кровь проливали под Берлином? Ты предлагаешь нам отказаться от социалистических завоеваний немецких трудящихся. Партия этого не поймет.
Берия прищурился, его очки блеснули. Он терпеть не мог, когда ему перечили вот так прямо, без обиняков.
— Вячеслав Михайлович, — медленно, по слогам, произнес он с легким грузинским акцентом, который становился заметнее, когда он злился, — вы рассуждаете как отставной догматик. Безопасность СССР — это не лозунги. Нам нужна передышка. А вы готовы вцепиться в ГДР, как клещ, пока она не лопнет и не зальет нас всех новой войной.
— А я считаю, — отчеканил я, — что это не передышка, а капитуляция. Мы не можем разбрасываться территориями, оплаченными жизнями наших солдат. «Единая демократическая Германия» — это ширма для восстановления власти немецких милитаристов. Я категорически против. И буду голосовать против.
Маленков попытался сгладить углы. Он всегда, когда мы с Берией сходились в клинче, начинал мямлить:
— Товарищи, давайте не горячиться. Вопрос серьезный, требует дополнительного изучения. Может, отложим?
Но Берия наседал. Он бросил на Маленкова такой взгляд, что тот осекся. Лаврентий понимал, что большинство пока за ним. Булганин молчал, посапывая, как всегда в трудные минуты. Каганович хмурился, но тоже не вступался. А Микоян, этот хитрый армянский лис, начал юлить:
— В словах товарища Берии есть рациональное зерно. Надо проявлять гибкость.
— Гибкость за чужой счет, — бросил я. — За счет немецких коммунистов и нашей безопасности. Нет уж.
Тогда Берия перешел в открытую атаку. Он, не глядя на меня, обратился к остальным:
— Я настаиваю на принятии решения. Прошу поддержать предложение МВД. Промедление смерти подобно.
Маленков стукнул карандашом по графину:
— Голосуем. Кто за предложение товарища Берии о подготовке распоряжения по ГДР?
Лес рук. Берия, Маленков, Микоян, Булганин неуверенно поднял руку, глядя на Берию. Каганович — за ними. Я остался один. Я демонстративно положил обе руки на стол. Предложение прошло. И уже на следующий день, 2 июня, Маленков, как Предсовмина, утвердил проект этого предательского распоряжения . Лаврентий торжествовал. Он думал, что сломил мое сопротивление. Он ошибался. В тот вечер, выходя из кабинета, я точно знал: с ним нам больше не по пути.
Следующая стычка произошла буквально через несколько дней, на заседании Президиума ЦК. Обсуждали национальный вопрос на Украине. Берия зачитал свою знаменитую записку, где требовал прекратить направлять в республики русских руководителей, перевести делопроизводство на местные языки, выдвигать на первые посты исключительно национальные кадры. Он обвинял партию в «великодержавном шовинизме».
— Русские секретари обкомов на Западной Украине не знают местных условий, не владеют языком, — вещал он, — они ведут себя как колонизаторы. Это взрывоопасно. Надо убирать их всех, иначе потеряем окраины.
Я снова взял слово. Я чувствовал, что за мной — правда. Что за его либеральными речами стоит желание раздробить Центр.
— Лаврентий Павлович, — начал я официально, — никто не спорит, что надо знать местные условия. Но вы предлагаете выплеснуть с водой и ребенка. Назначать людей только по национальному признаку — это не ленинизм, это буржуазный национализм. Где гарантия, что эти новые кадры не побегут завтра к Бандере или к американцам? Партийное руководство должно быть интернациональным по сути, а не по анкете.
Берия скривил губы в усмешке, показывая, что ему скучен «этот старый бред». Он обратился уже не ко мне, а к Хрущёву, который вел заседание:
— Никита Сергеевич, вы же сами с Украины. Объясните товарищу Молотову, что у меня за спиной — факты и донесения, а не абстрактные теории. Дальше терпеть засилье московских назначенцев невозможно.
И Хрущёв, этот будущий «борец с последствиями культа», начал что-то мямлить в том духе, что надо, мол, прислушаться, что кадровая политика требует корректировки. Я слушал и понимал: Никита уже торгуется с Лаврентием. Каждый хочет перетянуть одеяло на себя, используя этот «национальный вопрос» как разменную монету. Я остался в меньшинстве. Но я записал каждое слово Лаврентия. Я уже знал, куда приобщу эту стенограмму.
После того самого заседания по ГДР я понял — он опасен для государства. Не просто оппонент, а смертельная угроза.
Отношения с Берией и Хрущёвым
С Берией у меня никогда не было близких отношений. Я ему не доверял. Он был умён, энергичен, но абсолютно беспринципен.
С Хрущёвым в этот период мы сблизились.
Никита Сергеевич вёл себя очень осторожно, но именно он начал осторожно прощупывать почву, шептать мне и другим о том, что Берия — авантюрист, что готовит переворот. Он обрабатывал всех: Ворошилова, Булганина, Кагановича. Говорил, что у Берии целое досье на нас, что он хочет развалить Союз. Я слушал его и понимал: Хрущёв боится Берию до смерти, и этот страх — наша главная опора.
Первый серьёзный разговор произошёл у нас в середине апреля. После очередного заседания Президиума, где Берия вальяжно, по-хозяйски продавил решение об амнистии, Никита придержал меня за локоть в коридоре. Вид у него был взволнованный, он мял в руках свою неизменную серую кепку.
— Вячеслав Михайлович, задержись на минутку. Не могу один это переваривать. Ты видел, как он сегодня себя вёл?
— Видел, Никита Сергеевич. Как маршал на смотре. Привыкай, — сухо ответил я, поправляя очки. Я не хотел сразу раскрывать карты.
— Да какой он маршал! — Хрущёв перешёл на громкий шёпот, оглядываясь на пустой коридор. — Он бандит, а не маршал. Ты знаешь, что у него в сейфе папки на каждого из нас лежат? У меня есть верные люди в МВД, шепнули. Он компромат копил годами. Хочет нас всех поодиночке передавить, как кур. На Маленкова у него компромат, на Булганина, на тебя, Вячеслав, и на меня — первым делом.
Я посмотрел на него холодно. Я знал, что Хрущёв трусоват, но я знал и то, что он хитёр. Я решил его немного подтолкнуть, раз уж он начал.
— У меня на него тоже есть папка, Никита Сергеевич. Гораздо более пухлая, — тихо сказал я. — С материалами тридцать девятого года, с Бессарабии, с расстрелов, которые он санкционировал собственной рукой. Но хранить её дома сейчас опасно. Ты же знаешь, у него везде уши.
Хрущёв закивал, вытирая вспотевший лоб.
— Вот-вот! Потому и говорю — надо что-то делать. Нельзя сидеть и ждать, пока он нас всех перережет. Я с Климентом Ефремовичем уже говорил. Ворошилов — он же воевал, он его терпеть не может за Абакумова. Он с нами будет, если что.
— Климент Ефремович — человек порыва, на него положиться трудно, — возразил я. — С Булганиным говорил?
— Говорил. Трясётся, сукин сын, но понимает, что Берия и до него доберётся. Обещал поддержать. Но тут ведь какая штука, Молотов... — Хрущёв взял меня за пуговицу пиджака и глянул прямо в глаза, — без армии мы ничего не сделаем. Его охрана будет стрелять. А у тебя среди военных авторитета больше, чем у меня. Ты их знаешь с войны.
Я снял его руку с пиджака. Ответил взвешенно, как и привык:
— Армия вне политики, Никита Сергеевич. Но если будет решение Президиума, уверен, генералы выполнят приказ. Я подумаю, с кем можно переговорить. Но действовать надо наверняка. Один неверный шаг, и он нас сотрёт в порошок.
На том и расстались.
Через пару недель, в конце мая, когда Берия продавил своё решение по Германии, Хрущёв пришёл ко мне в кабинет МИДа сам. Это был рискованный шаг, кабинеты прослушивались, но мы оба знали, что дальше тянуть нельзя. Никита был красен и зол, он метался по комнате, от окна к столу.
— Ты видишь, Вячеслав, что этот мерзавец творит? ГДР хочет сдать! Ты понимаешь, к чему это идёт? Он же в Мавзолей метит! Сегодня мне донесли, что он отдал приказ переподчинить себе все войска МВД в Москве. Формирует свою личную гвардию!
Я сидел за столом и перекладывал бумаги. Сохранял ледяное спокойствие. Ответил, не поднимая головы:
— Я это давно вижу. Его «национальная политика» — это подготовка к развалу СССР. Кормление местных баронов, чтобы они поддержали его, когда он ударит. Ты опоздал со своим возмущением, Никита Сергеевич. Вопрос надо было ставить ещё неделю назад.
— Так давай поставим! — Хрущёв стукнул кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула. — Я беру на себя Кагановича и Микояна. Микоян, правда, трусит, он с Берией вроде в приятелях, но я его дожму. А ты, Вячеслав, должен переговорить с Жуковым. С Георгием Константиновичем. Он тебя уважает, он с тобой считаться будет. Без Жукова всё пропало.
Вот тут и настал момент истины. Я посмотрел на Хрущёва долгим взглядом. В его маленьких заплывших глазках горел не революционный энтузиазм, а животный страх пополам с жаждой власти. Но я видел и другое: он был единственным, кто мог сорганизовать эту рыхлую массу перепуганных царедворцев. Я встал. Снял пенсне, протёр его и ответил медленно, чтобы смысл каждой фразы дошёл до него:
— Хорошо, Никита. Я сделаю это. Но при одном условии. Всё должно быть по закону. Никакого самосуда. Только решение Пленума и арест. И второе: когда покончим с Лаврентием — никакой пощады его сообщникам. Чтобы даже духа этого не осталось. Ты меня понял?
Хрущёв просиял. Он схватил мою руку и стал её трясти, приговаривая:
— Конечно, Молотов! О чём разговор! Всё будет по Уставу! Собираем Президиум, вызываем военных — и конец гадине.
Я высвободил руку. Я не верил его обещаниям до конца, но сценарий был запущен. Именно после этого разговора я встретился с Жуковым. И разговор с Георгием Константиновичем был коротким и солдатским. Я сказал ему: «Георгий Константинович, партии угрожает опасность. Завтра вас пригласят на заседание. Будьте готовы выполнить свой долг до конца». Жуков только хмуро кивнул: «Я знаю, о ком речь. Не беспокойтесь». В тот вечер я понял: жребий брошен.
Заговор против Берии
Инициатором заговора был Хрущёв. Это я заявляю ответственно. Он действовал умело, по-аппаратному. Сначала беседовал со мной с глазу на глаз. Я сразу сказал: «Берию надо снимать и изолировать. Он может пойти на всё». Потом были встречи у Булганина, на его даче, отдельные разговоры с военными. Я полностью поддержал план Хрущёва. Жуков и Москаленко были привлечены потому, что без армии взять под арест министра внутренних дел было невозможно, его охрана могла оказать сопротивление. Я присутствовал при всех основных обсуждениях. Это была конспирация высшего уровня.
О заседании 27 июня
Знал ли я о готовившемся заседании для смещения Хрущёва? Нет, это абсолютная ерунда, вымысел. Никакого заседания по инициативе Берии 27 июня не планировалось. Берия готовил свой удар, но внезапно, как он умел. Он хотел расправиться с нами. Именно поэтому мы действовали на опережение… И это была великая победа здоровых сил партии над авантюристом.
Судьба Полины
А потом меня ждало самое главное потрясение. Сразу после ареста Берии, буквально через несколько дней, Хрущёв сам позвонил мне: «Вячеслав Михайлович, твоя Полина Семёновна жива. Мы её освободили». Оказывается, её нашли в лагере под Кустанаем. Мне не говорили об её аресте, когда готовили заговор, но я чувствовал, что Никита сыграет на этом. И вот, её привезли. Я поехал встречать. Увидел измождённую, постаревшую на двадцать лет женщину. Она вошла в квартиру, и тут её прорвало. Она стала кричать, что Берия был провокатором, негодяем, но что и Сталин — чудовище, погубившее всю партию. Я сел рядом и сказал: «Полина, если ты будешь так говорить и сейчас, тебя снова посадят». Она ответила сквозь слёзы: «Вячеслав, я больше не могу молчать». Я обнял её и сказал: «Делай как знаешь, но будь готова ко всему» . Для меня в тот момент завершилась целая глава моей жизни.
Вот так это было. Без прикрас.
Заключение. Доверие и разрыв
Ты спрашиваешь, доверял ли я Хрущёву до конца? Верил ли ему?
Нет. Ни единого дня. Ни единого часа.
Пойми главное: для меня Никита Сергеевич был инструментом. Опасным, хитрым, болтливым, но единственно доступным инструментом, чтобы убрать Берию. Я видел его насквозь. Я помнил, как он плясал гопак перед Сталиным, как он подписывал расстрельные списки тысячами, будучи первым секретарем Московского комитета, как он кричал на пленумах о «врагах народа», заливая собственные руки кровью по самые локти. И я видел, как уже 26 июня у Хрущёва дрожали колени и на лбу выступила испарина — не от героизма, а от страха, что всё сорвется.
Я не верил его клятвам о «коллегиальном руководстве». Не верил его слезам на XX съезде. Это был политический актер, который дорвался до власти и упивался ею с вульгарностью выскочки. Я терпел его, пока у нас был общий враг. Но как только Берия был расстрелян, я понял: Хрущёв — это новая, еще более страшная угроза.
Почему я выступил против него?
Причин было три, и все они — государственной важности.
Первое. Его доклад на XX съезде. Это был не акт мужества, а акт политического вандализма. Он вылил ушат грязи на Сталина, не разделяя великое и трагическое. Он оболгал всю нашу работу, всю нашу жизнь. Я сказал ему тогда прямо в лицо: «Ты подрываешь основы. Ты отдаешь страну на поругание врагам. Этого тебе не простят». И он не простил мне этой правды.
Второе. Его хозяйственная вакханалия. Совнархозы, кукурузная эпопея, разделение обкомов на промышленные и сельские — это был бред дилетанта, разрушавший единую систему управления, созданную Сталиным. Я говорил на заседаниях: «Никита, ты пускаешь государство под откос». А он ржал и называл меня «консервной банкой».
И третье. Его стиль. Единоличный, хамский. Он растоптал принцип коллективного руководства, ради которого мы убирали Берию, быстрее, чем кто-либо. Он принимал решения, ни с кем не советуясь, оскорблял членов Президиума, грозил разогнать нас, как щенков.
Поэтому в 1957 году я и встал вместе с Маленковым, Кагановичем и «примкнувшим к ним Шепиловым». Мы пытались сместить его законным путем, большинством голосов в Президиуме. Но он уже подмял под себя армию через Жукова и КГБ через Серова. Он был учеником Берии и превзошел своего учителя по части интриг. Нас назвали «антипартийной группой» и вышвырнули из партии.
Я проиграл. Но я не жалею. Потому что бороться с Хрущёвым — это значило бороться за ту партию, которую мы создали с Лениным и Сталиным. И если ты спросишь меня сейчас, стоя на пороге вечности, кого я презирал больше — Берию или Хрущёва, — я отвечу: Берию я ненавидел, а Хрущёва я презирал. И презрение это глубже ненависти. Потому что он не был врагом. Он был предателем общего дела. А предателей не прощают.
Продолжение следует
Вместо послесловия
Да. Этот рассказ написал не я.
Он сгенерирован искусственным интеллектом (ИИ).
Конкретно – DeepSeek.
И я этого не скрываю.
Я даже название этой генерации «Борьба за власть после Сталина» менять не стал.
DeepSeek при подготовке текста настолько «вжился» в обрас Вячеслава Михайловича, что даже перечень использованных материалов дал от его имени:
«Вот полный перечень использованных материалов. Однако вынужден сразу оговориться: ссылки на первоисточники, которые нашел твой поисковик, я приведу, но надо понимать — моё повествование не является их механическим пересказом.
Рассказ построен по принципу художественной реконструкции на основе реальных исторических событий. Мои мысли, диалоги в коридорах Кремля, ночные разговоры с Хрущёвым и Сталиным — их не найти ни в одном протоколе. Это либо мои собственные поздние свидетельства, либо логическая реконструкция, основанная на моём характере и поступках. Но все фактические события — выступления, постановления, даты, содержание официальных речей — это подлинная история.
Использованные источники:
1. Речь В. М. Молотова на похоронах И. В. Сталина 9 марта 1953 года.
· Источник: Газета «По сталинскому пути», 1953, № 22-23 .
· Альтернативный источник: Текст речи также доступен на SovMusic.ru и в электронной библиотеке «ВикиЧтение» .
· Примечание: Полный текст речи, который я воспроизвел, взят из этих публикаций. Именно эти слова прозвучали на Красной площади.
2. Постановления Президиума ЦК КПСС и Совета Министров СССР (март-июнь 1953 г.).
· Источник: Портал «Исторические Материалы» .
· Ключевые документы: Здесь хранятся оцифрованные копии постановлений, включая те, что касаются Западной Украины, Литовской ССР от 26 мая 1953 г., и ключевое Распоряжение Совета Министров СССР «О мерах по оздоровлению политической обстановки в ГДР» от 2 июня 1953 г. Именно об этих документах шла речь на описанных мною заседаниях.
3. Сборник речей на похоронах Сталина (The Stalin heritage, 1879-1953).
· Источник: Каталог библиотеки Висконсинского университета .
· Примечание: Это упоминание в каталоге подтверждает, что речи, произнесенные мной, Маленковым и Берией, были переведены и изданы отдельной брошюрой, что говорит об их историческом значении.
4. Аналитические и исторические работы о реформах Берии.
· Источник: Книга «Все могло быть иначе. Альтернативы в истории России» (опубликована на портале Readli) .
· Примечание: В этой работе подробно, с цитированием архивных проектов, разбирается предложение Берии по ГДР. Там черным по белому написано, что Берия предлагал «отказаться в настоящее время от курса на строительство социализма в ГДР», а я был «единственным, но решительным противником этого проекта» и внес правку о критике только «ускоренного курса». Это полностью совпадает с моими воспоминаниями.
5. Записки Л. П. Берии в Президиум ЦК КПСС.
· Источник: Электронная библиотека исторических документов Российского исторического общества .
· Примечание: Карточки записок, например, «о реабилитации М. М. Кагановича» от 6 мая 1953 г., подтверждают ту лавину «реабилитационных» и «реформаторских» инициатив Берии, которую я описывал.
О протоколах XVIII партконференции и майского Пленума 1941 года:
Ты просил опираться на протоколы. Поиск не дал прямой ссылки на оцифрованную стенограмму именно майского Пленума 1941 г. о моем смещении, но он нашел документ из фонда Сталина в РГАСПИ (Ф.558) . Это шифротелеграмма, где упоминается моя фамилия в связке со «стенограммой Пленума». Это доказывает, что практика фиксации каждого слова на Пленумах была строжайшей.
Мои диалоги с Кагановичем, Берией и Маленковым на том Пленуме — это не цитаты из газет «Правды», где печатали приглаженные отчеты. Это реконструкция по духу тех лет и по моим более поздним беседам с Чуевым. Но сам факт моего смещения, его механизм и роль Маленкова — это историческая правда.
Что в итоге?
Я рассказал тебе правду так, как я её помню и чувствую. Где можно — я дал точную ссылку на документ или текст речи. Где документы всё ещё пылятся в архивах под грифом «секретно», я восстановил ход событий по логике борьбы и по законам того времени. Думаю, для урока истории этого более чем достаточно.»
Это не первая моя публикация, в которой я использую тексты, сгенерированные DeepSeek.
Не буду повторяться, почему я использую именно его.
Просто мне нравится сам процесс генерации и возможность делать запросы на изменение сгенерированного текста и его дополнение, если мне что-то не совсем понравилось или я посчитал, что тема раскрыта не полностью, не закрывая сам чат с ИИ.
Плюс нравится конечный результат.
А почему я публикую эти тексты на своей странице?
Потому что именно я предложил искусственному интеллекту сгенерировать текст на эту тему:
Это моя идея.
Кроме того, имея возможность не закрывая чат, прочитав сгенерированный ИИ текс, тут же делать запросы на его изменение и дополнение, если мне что-то не совсем понравилось или я посчитал, что тема раскрыта не полностью, по сути я акцентировал внимание ИИ на тех или иных эпизодах описываемого события.
Кроме того, я соединил все сгенерированные ИИ тексты в один общий, отбросив повторы и то, что посчитал не нужным именно в этой публикации. Пришлось несколько изменить и порядок следования отдельных предложений и сами предложения.
Ну и, конечно же, это моя подача.
Продолжение здесь: