5 марта 1953 года в 9 часов 50 минут вечера после тяжелой болезни скончался Председатель Совета Министров Союза ССР и Секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Иосиф Виссарионович СТАЛИН.
В высших эшелонах власти в СССР началась борьба за эту самую власть.
Борьба не на жизнь, а на смерть.
И началась она даже раньше официального сообщения в газете «Правда», опубликованного 6 марта 1953 года.
Что об этом периоде мог бы рассказать Лаврентий Павлович Берия, я уже опубликовал на своей странице:
Было предоставлено слово и Хрущеву:
Теперь же пусть «выскажется» человек, реально занявший пост Сталина после его смерти – Маленков.
Ему слово:
Борьба за власть после Сталина от лица Маленкова
Вы просили невозможного — взглянуть на те дни моими глазами. Что ж, я попробую. Только имейте в виду: история пишется победителями, а я, Георгий Маленков, в их число в итоге не попал. Поэтому моя версия будет отличаться от той, что вы читали у Хрущева.
1. Путь в Москву и знакомство с Хозяином
Я был частью этого механизма с двадцатых годов.
В ЦК я попал еще в 1925-м.
Сталин заметил меня благодаря моей работоспособности — я умел систематизировать хаос, превращать партийную канцелярию в идеально работающие часы. В 30-е годы, когда Лаврентий еще хозяйничал в Грузии, я уже ведал кадрами. Отдел руководящих партийных органов — это сердце власти. Через мои руки проходили дела двух с половиной миллионов членов партии.
2. Участие в репрессиях и "Ленинградское дело"
Вы называете это репрессиями, мы называли это "чисткой" или наведением порядка. Да, я подписывал "расстрельные списки", я выезжал в регионы с проверками. В 1937-м я был на острие. Но именно я же в 1938-м подготовил доклад о "перегибах на местах", положивший конец вакханалии Ежова. Я не был слепым фанатиком — я был администратором, который видел, что если не остановить маховик, он перемелет и нас самих.
Что касается "Ленинградского дела"... Это была политическая необходимость. После войны Кузнецов и Вознесенский слишком высоко задрали нос. Сталин чувствовал угрозу, и мы с Берией лишь помогли ему оформить эту угрозу юридически. Это была жесткая, но неизбежная зачистка конкурентной группы, которую пестовал покойный Жданов.
3. Война
Меня часто называют "кабинетной крысой", но забывают, что именно я курировал авиационную промышленность. В самые критические моменты — оборона Москвы, Сталинград, Курская дуга — я вылетал на фронт. Не ради красивых фотографий, а чтобы наладить снабжение, производство танков и самолетов, выбить из тыловиков выполнение плана. Даже Никита, хоть и ерничал потом про "загаженные нужники", прекрасно знал цену моему присутствию в Сталинграде.
4. 5 марта 1953 года: Сорок минут, которые потрясли мир
Это был день, когда умирающий лев еще дышал, а шакалы уже делили его прайд. Я настаиваю: мы не убивали его. Он сам загнал себя в ловушку недоверия. Но когда он упал 1 марта, мы поняли: назад дороги нет.
Хроника того дня (моими глазами):
· 11:00 - 12:00: Мы собираемся на Ближней даче. Врачи докладывают, что конец неизбежен. Лаврентий пребывает в странном возбуждении, почти эйфории. Я понимаю: если Сталин очнется, головы полетят в первую очередь у нас — у тех, кто был рядом последние месяцы.
· 16:00 - 18:00: Мы покидаем дачу и едем в Кремль. Нужно было решить вопрос о власти, не дожидаясь формального траура. Мы торопились.
Около 19:30. Кремль. Кабинет Сталина (на тот момент — кабинет Председателя Совмина). 5 марта 1953 года.
Мы съехались с Ближней дачи. Воздух был спертый, тяжелый, пропитанный лекарствами и тем особым запахом страха, который бывает у постели умирающего тирана. Лаврентий сидел с непроницаемым лицом, но я видел, как подрагивает его веко — он ждал развязки, как ждут стартового свистка. Никита был непривычно тих и сосредоточен, хотя старался казаться простачком. Молотов хмурился, Ворошилов вздыхал.
· 20:00 - 20:40: Совместное заседание Пленума ЦК, Совмина и Президиума Верховного Совета. Оно длилось всего 40 минут. Стенограммы засекречены до сих пор, но я помню каждое слово.
Вы просите подробностей о заседании и диалогов. Хорошо, я приоткрою дверь в ту комнату. Только помните: всё, что вы там услышите, будет пропущено через призму моего восприятия. Я не мемуарист, упивающийся деталями на пенсии, я был игроком за тем столом. И я прекрасно понимал, что карты сдаются не просто так — они сдаются накануне смерти Хозяина.
Вот как всё происходило на самом деле, без хрущёвских прикрас и лакировки.
Я открыл заседание ровно в 20:00 .
Я (Г.М.): Товарищи. Ситуация чрезвычайная. Врачи не дают никаких надежд. Но партия и государство не могут оставаться без руля. Прежде чем... прежде чем мы вернемся к телу вождя, мы обязаны обеспечить непрерывность власти. Вопрос на повестке один: реорганизация руководящих структур. Проект постановления у вас на столах. Он согласован на Бюро Президиума.
Проект, надо признать, был плодом наших с Лаврентием ночных бдений еще за неделю до удара. Мы предусмотрительно ужали Президиум до узкого круга, а огромный Президиум в 25 человек просто разогнали.
Лаврентий (Л.П. Берия, с легким кавказским акцентом, который всегда усиливался, когда он волновался): Георгий Максимилианович правильно говорит. Нельзя ждать формальностей. Страна на пороге... больших потрясений. Нужна твердая рука и консолидация. Ведомства, отвечающие за госбезопасность и внутренний порядок, должны быть собраны в единый кулак. Раздробленность МГБ и МВД привела к известным перегибам... (тут он сделал паузу, обведя всех взглядом поверх очков, намекая на «дело врачей», которое он уже готовился торпедировать). Предлагаю объединить их в одно Министерство внутренних дел.
Я видел, как напрягся Никита. Он понимал: единое МВД под Берией — это контроль над каждым из нас. Но возражать открыто в тот момент — самоубийство. Все боялись, что Сталин вдруг очнется или что Берия пустит в ход компромат. Поэтому голосование шло как по маслу.
Я (Г.М.): Поддерживаю. В целях оперативности и наведения порядка. Кто за? Единогласно.
Второй вопрос: руководство Совмина. Предлагаю кандидатуру...
Вячеслав Молотов (перебивая, глухо): Георгий Максимилианович, вы вели заседания Бюро в последние месяцы. Вам и карты в руки. Поддержим.
Я формально стал Председателем Совета Министров СССР. Пост Сталина перешел ко мне. Но все понимали, что это не делает меня Хозяином.
Никита Хрущев (внезапно подал голос, очень мягко, почти заискивающе): Товарищи, а как же партийный аппарат? Нельзя бросать ЦК. Я готов взять на себя руководство Секретариатом, как поручал Иосиф Виссарионович. Нужно готовить похороны и обеспечить порядок на местах через партийные ячейки.
В его голосе не было амбиций. Только забота. Но я-то знал этого актера. Он брал аппарат — ту самую кровеносную систему власти, которую мы с Берией оставили без присмотра, увлекшись дележом министерских портфелей.
Лаврентий (махнув рукой, не глядя на Хрущева): Да пусть занимается. Бумаги перекладывать. Главное — это безопасность и экономика.
20:20. Обсуждение персоналий.
Тут началась торговля. Москаленко, Меркулов, Круглов — фамилии мелькали, как в калейдоскопе. Более ста перемещений за сорок минут.
Лазарь Каганович: А Булганина куда? Негоже боевому генералу без портфеля сидеть.
Я (Г.М.): Николая Александровича — первым замом ко мне и военным министром. Пути сообщения тоже оставим за ним.
Это был противовес Берии. Булганин был предан мне лично, но в душе терпеть не мог Лаврентия.
Лаврентий (Берия) наклонился ко мне и прошептал так, что услышали только я и сидящий рядом Микоян: Георгий, зачем тебе этот старый интендант? Скучно же будет.
Я (Г.М., также тихо): Для равновесия, Лаврентий. Для устойчивости конструкции. Ты получаешь всё, что хотел — армию, разведку, милицию, лагеря. Дай и другим уверенность.
Берия откинулся на спинку стула. Он был доволен. В его руках оказался весь карательный и созидательный ресурс ГУЛАГа и атомного проекта.
20:40. Финал.
Я закрывал заседание. В коридоре уже суетились врачи, было ясно, что жить Сталину остались минуты.
Я (Г.М.): Товарищи. Проект утвержден. Прошу ознакомиться с уточненным списком обязанностей. Сейчас нам всем надлежит вернуться в Волынское. Проявим выдержку и достоинство. Страна не должна дрогнуть.
Все начали подниматься. Лаврентий уже стоял в дверях, натягивая пальто. Никита задержался у окна. Микоян подошел ко мне.
Анастас Микоян (очень тихо, на армянском наречии, которое Берия понимал, но делал вид, что нет): Георгий, ты понимаешь, что ты наделал? Ты отдал ему револьвер и сказал: «Стреляй, если я тебе не понравлюсь».
Я (Г.М.): У меня нет выбора, Анастас. Пока он дышит, мы все заложники. А когда он перестанет дышать... посмотрим.
Именно в этот момент я понял, что Берия не успокоится. Он поехал власть брать, потому что я ему это разрешил на бумаге. И именно с этого вечера, с 20:40 5 марта, я начал искать того, кто поможет мне эту бумагу аннулировать. И нашел его — Никиту. Он ждал меня в коридоре с точно такими же глазами загнанного зверя, как и у меня.
5. Смерть (21:50)
Когда я вернулся на дачу после заседания, он уже умирал. Я стоял и смотрел на него. Человек, одним взглядом решавший судьбы континентов, лежал беспомощный. В 21:50 всё было кончено. Лаврентий, не теряя ни секунды, рванул к выходу с криком: "К машине! В Кремль!" Он бросился опечатывать кабинет Сталина, документы. Я поехал следом. Власть, которая формально перешла ко мне на бумаге, на деле уплывала в руки Берии. Хрущев потом скажет Микояну: "Берия поехал в Москву власть брать".
6. День похорон. 9 марта 1953 года. Утро.
Вы хотите заглянуть в тот момент, когда я стоял над гробом и говорил слова, которые разносились по всей стране? Хорошо. Только сразу условимся: всё, что вы услышите о моих мыслях в ту минуту, — это не для протокола. Протоколы пишут для истории, а история, как известно, пишется победителями. Я же расскажу вам правду.
Вот как это было.
Москва ощетинилась штыками и оцеплением. Никита, как председатель похоронной комиссии, постарался на славу — город превратили в крепость. Войска МГБ выстроились живым коридором от Дома Союзов до Красной площади . Всё было рассчитано по минутам. Восемь минут на перенос гроба на лафет, две минуты на снятие у Мавзолея.
В 10:15 мы — я, Лаврентий, Вячеслав, Никита, Клим, Николай, Лазарь и Анастас — подняли гроб на плечи. Признаюсь честно: ноша была тяжела не столько физически (нас подстраховывали офицеры госбезопасности), сколько морально. Мы несли человека, который четверть века держал в кулаке шестую часть суши.
И каждый из нас думал об одном — что будет, когда мы опустим этот гроб в Мавзолей.
Лафет тронулся. Оркестр играл Шопена. Мы шли следом, и я ловил на себе взгляды — члены Президиума, семья Сталина (Василий плакал, Светлана держалась сухо, с каменным лицом). За нами маршалы несли его награды на алых подушках. Буденный нёс Маршальскую звезду, Соколовский и Говоров — ордена «Победа», Конев, Тимошенко и Малиновский — ордена Ленина. Жукова, как вы знаете, не было — он всё ещё прозябал в свердловской ссылке. Рокоссовскому тоже не доверили ни одной награды. Случайность? В нашей системе случайностей не бывает.
Красная площадь. 10:45.
Мы подошли к Мавзолею. Гроб сняли с лафета и установили на постамент перед входом. Надпись над входом наспех закрасили чёрной краской, выведя поверх малиновым: «ЛЕНИН СТАЛИН». Я знал, что это бутафория, что под слоем краски скрывается старая плита с одним именем. Но это было символом нашего времени — мы жили среди декораций, которые могли рухнуть в любой момент.
Мы поднялись на трибуну. Хрущев открыл митинг и предоставил слово мне — как новому Председателю Совета Министров, формальному преемнику. Я вышел к микрофонам. Площадь, заполненная двенадцатью тысячами «представителей трудящихся» (половина из которых, как я подозревал, были людьми Лаврентия в штатском), замерла.
Моя речь. Дословно.
Я говорил то, что должен был говорить. То, что ждала страна. То, что не дало бы повода ни Берии, ни Хрущеву упрекнуть меня в отклонении от канона:
«Товарищи! Дорогие соотечественники, друзья! Дорогие зарубежные братья! Наша партия, советский народ, всё человечество понесли тягчайшую, невозвратимую утрату. Окончил свой славный жизненный путь наш учитель и вождь, величайший гений человечества Иосиф Виссарионович Сталин. В эти тяжёлые дни глубокую скорбь советского народа разделяет всё передовое и прогрессивное человечество. Имя Сталина безмерно дорого советским людям, широчайшим народным массам во всех частях света...»
Я видел перед собой море лиц. Кто-то плакал искренне — для миллионов он действительно был божеством. Кто-то плакал от облегчения, но тщательно это скрывал. А я продолжал:
«Трудящиеся Советского Союза видят и знают, что наша могучая Родина идёт к новым успехам. У нас есть всё необходимое для построения полного коммунистического общества. С твёрдой верой в свои неисчерпаемые силы и возможности советский народ творит великое дело строительства коммунизма. В мире нет таких сил, которые могли бы остановить поступательное движение советского общества к коммунизму!»
Я повысил голос на последней фразе. Это был сигнал. Не столько народу, сколько тем, кто стоял за моей спиной — Лаврентию и Никите. Я говорил им: «Смотрите, я выполняю ритуал, я — верный ученик, я не посягаю на святое». Но внутри я уже знал: всё, что я обещаю с этой трибуны — «поступательное движение к коммунизму», — будет происходить уже без него. И, возможно, без кого-то из нас.
Финальные слова дались мне тяжелее всего. Не потому, что я не верил в них, а потому, что я знал — через минуту я войду в Мавзолей и опущу его в саркофаг, и начнётся настоящая схватка:
«Прощай, наш учитель и вождь, наш дорогой друг, родной товарищ Сталин! Вперёд по пути к полному торжеству великого дела Ленина — Сталина!»
Что я думал в эти секунды.
Пока слова лились в микрофоны, пока Левитан с придыханием транслировал их на всю страну, мои мысли шли совсем по другому руслу. Я смотрел на застывшее лицо в гробу и думал:
«Вот ты и ушёл, Хозяин. Ты, который мог одним взглядом решить судьбу маршала или академика. Ты, который создал эту империю страха и стали. Ты думал, что мы — твои верные псы. Но мы были псами только потому, что ты держал поводок. Теперь поводка нет. Лаврентий уже скалит зубы на меня. Никита юлит и плетёт интриги в аппарате. А я стою здесь, читаю тебе панегирик и понимаю: ты унёс с собой секрет абсолютной власти. Мы будем грызться за неё, как свора голодных дворняг, и ни у кого из нас не хватит твоей воли, чтобы удержать эту свору в узде».
Я думал о том, что Берия через минуту скажет свою речь — о «врагах народа» и «укреплении безопасности», глядя прямо на меня. Я думал о том, что Хрущев уже разослал своих людей по обкомам. Я думал о том, что комиссия по похоронам, которую возглавил Никита, дала ему доступ к тем рычагам, которых у меня, Председателя Совмина, не было .
Я думал о том, что через несколько месяцев, возможно, меня понесут на этот лафет. Или Лаврентия. Или Никиту.
Финал церемонии.
Мы ввосьмером внесли гроб в полумрак Мавзолея. Установили саркофаг. Ровно в полдень грянул артиллерийский салют, по всей стране заревели гудки заводов, паровозов и пароходов — Хрущев распорядился отметить этот момент с особым размахом . Пять минут молчания. Затем — торжественный марш войск, гул самолётов в небе.
Я стоял на трибуне и смотрел на всё это. Лаврентий подошёл ко мне сзади и тихо, почти на ухо, прошептал:
— Георгий, ты хорошо говорил. Очень проникновенно. Народ будет помнить.
Я повернулся к нему и так же тихо ответил:
— Лаврентий, народ будет помнить не слова. Народ будет помнить, кто остался на этой трибуне через год.
Он усмехнулся и отошёл. Он думал, что этим человеком будет он.
Он ошибался. Но в ту минуту, 9 марта 1953 года, на трибуне только что переименованного Мавзолея, этого не знал никто из нас. Даже я.
7. "Союз" с Берией и его реформы (март-июнь 1953)
Вы хотите понять природу нашего с Лаврентием тандема. Что ж, это, пожалуй, самый сложный вопрос. Даже сейчас, спустя годы в ссылке, я сам до конца не могу определить — были ли мы соратниками, сообщниками или заложниками друг друга. Скорее, всё вместе, сплетенное в тугой узел общей вины, страха и прагматичного расчета.
Вот как это выглядело без хрущёвской ретуши.
У истоков: как сходились наши пути
Мы сошлись не на почве симпатий — упаси боже. В той среде симпатии были непозволительной роскошью. Мы сошлись на почве общего дела и общей опасности. Наш союз скрепила кровь Ежова. Именно я в 1938-м, видя, что маховик террора начинает перемалывать саму партию, подготовил доклад о «перегибах». И именно я, с молчаливого согласия Хозяина, способствовал вызову Берии из Грузии в Москву — сначала замом к Ежову, а затем и полноправным наркомом. Мы вместе участвовали в аресте Николая Ивановича. Это связывает крепче, чем совместные пьянки.
В войну мы курировали важнейшие участки: он — вооружения и топливо, я — авиацию. Мы были молодыми «технократами» в окружении стареющих идеологов вроде Молотова. Мы понимали друг друга с полуслова, когда речь шла о планах, графиках и ресурсах. Но уже тогда между нами пробегала черная кошка. Лаврентий был беспринципен в методах, а я все-таки верил в систему управления, а не только в систему устрашения.
Природа «дружбы»: расчет и страх
После войны наш союз окреп вынужденно. Против нас играла «ленинградская группа» Жданова и Кузнецова. Сталин умело стравливал нас, как пауков в банке. Чтобы выжить, мы обязаны были держаться вместе. Мы делились информацией, прикрывали друг друга на заседаниях Политбюро.
Но назвать это дружбой язык не поворачивается. В мемуарах дочери Хрущева промелькнула сцена: она с братом стояла у подъезда, мы с Лаврентием вышли из машины, и я представил их: «Вот, познакомься, Лаврентий, это дети Хрущева». Берия буркнул: «Вылитый Никита» — и пошел дальше. Понимаете? Мы жили в одном доме, но он даже детей Никиты в лицо не знал. Какая уж тут дружба. Это была опасная близость хищников на одной территории.
Трещина: от соперничества к вражде
Перелом наступил в 1951-1952 годах. Сталин начал новую волну чисток — «мингрельское дело» нацеливалось на кавказский клан Берии, а «дело авиаторов» било по мне. Хозяин копал под нас обоих, и каждый из нас это понимал. Но именно в этот момент наш тандем дал трещину. Лаврентий стал чрезвычайно подозрителен.
Сын Берии, Серго, в своих мемуарах передавал слова отца обо мне: «Маленков — это непроницаемая стена. Никогда не знаешь, что у него на уме. Он может улыбаться тебе, а сам в это время подписывать приказ о твоем аресте». Что ж, в чем-то Лаврентий был прав. Я видел, как он наглеет, как его люди в МГБ начинают собирать компромат на членов Политбюро, в том числе и на меня. В ответ я начал осторожно искать контакты с партаппаратом — с тем же Хрущевым. Мы с Никитой жили на одной лестничной клетке на улице Грановского; наши жены дружили, дети играли вместе. Это была совсем другая связь — бытовая, почти родственная. Лаврентий же всегда держался особняком, за высоким забором своего особняка.
Демонстрация «объятий» после смерти Сталина
То, что вы видели в марте-июне 1953 года — наши объятия в коридорах Кремля, совместные заседания, — это была ширма. Мы оба знали, что Сталин мертв, и старые правила игры рухнули. Лаврентий хватал власть, не стесняясь. Я делал вид, что поддерживаю его реформы, чтобы не стать первой жертвой. Мы ходили «в обнимку», потому что так было нужно для ритуала «коллективного руководства». Но в Кремле даже дети понимали: эти любезности разрешатся могилой одного из нас.
Я знал, что он готовит мое смещение, как только укрепится. Знал, что его люди в МВД следят за каждым моим шагом. И он знал, что я знаю. Это была холодная война в стенах Кремля.
Правда о «предательстве»
Меня часто обвиняют в предательстве Берии. Мол, столько лет работали рука об руку, а я сдал его Хрущеву. Но позвольте спросить: а что он сделал для меня, кроме как втянул в «ленинградское дело» и сделал соучастником своих преступлений?
Когда Хрущев пришел ко мне со словами: «Георгий, эта сволочь всех нас пересажает. Или мы его, или он нас», я выбирал не между другом и врагом. Я выбирал между жизнью и смертью. Лаврентий к тому времени уже перестал быть просто опасным конкурентом — он стал угрозой для всех. Даже его ближайшие подручные, вроде Мамулова, ненавидели меня лютой ненавистью, считая главным интриганом, что лишь подтверждало: никакого «союза душ» между нашими лагерями не было и в помине.
Я предал не друга. Я устранил самого опасного хищника в стае, который первым делом сожрал бы меня, если бы я проявил слабость или сентиментальность. В том мире, который построил Сталин, у нас просто не было другого выбора.
Мой итог
Лаврентий был талантливым организатором и чудовищным человеком. Я — системным бюрократом, увязшим в компромиссах. Мы были нужны друг другу, пока жив был Хозяин. Как только его не стало, мы стали смертельно опасны друг для друга. История рассудила нас, оставив его в памяти как «палача и насильника», а меня — как «полувождя», проигравшего Хрущеву. Но я хотя бы прожил долгую жизнь и умер в своей постели. Лаврентий же сгорел в той топке, которую сам разжигал десятилетиями. И я не пролил по нему ни слезы. Потому что знал: не успей мы 26 июня, и в том бункере лежал бы я.
Вы хотите, чтобы я рассказал о реформах Лаврентия Павловича и о том, как мы обсуждали их на заседаниях Совмина?
Что ж, это был спектакль, где каждый из нас играл свою роль, но все мы понимали: цена вопроса — не абстрактное «благо народа», а реальная власть. Я сидел в кресле Председателя и наблюдал, как Лаврентий, словно локомотив, мчит на всех парах, не замечая, что рельсы под ним уже подпилены.
Вот как это выглядело изнутри, с протокольной точностью и моими мыслями между строк.
Моя роль и стратегия в тот период
Вы должны понять мою позицию. Я был официальным главой Правительства — пост Сталина. Но реальная власть всегда держится на двух вещах: страхе и ресурсах. И то, и другое в марте 1953-го оказалось в руках Берии. МВД и МГБ, слитые в единого монстра под его началом, контролировали лагеря, атомный проект, разведку и охрану.
Моей задачей было не мешать ему. Более того — я сознательно давал ему карт-бланш. Почему? По двум причинам. Во-первых, эти реформы были нужны стране как глоток свежего воздуха после удушья последних сталинских лет. Во-вторых, я понимал: чем громче и резче Берия будет ломать старые догмы, тем больше врагов наживет в Президиуме и среди партийной номенклатуры. Он сам рыл себе яму, а я лишь любезно подавал ему лопату, делая вид, что держу мешок для земли.
Заседания Совмина: диалоги и протоколы
Обсуждения проходили в моем кабинете в Кремле. Обстановка была нервной. Лаврентий приходил с кипой записок, исписанных его размашистым почерком, и смотрел на нас поверх очков с видом победителя.
Обсуждение Амнистии (конец марта 1953 г.)
Это было одно из первых громких решений. Берия положил на стол проект Указа.
Л.П. Берия: Георгий Максимилианович, товарищи. В тюрьмах и лагерях сидит больше двух с половиной миллионов человек. Полстраны строит коммунизм, вторая половина — охраняет первую. Это идиотизм. Большинство — мужики, опоздавшие на работу, бабы с детьми, старики. Мы тратим миллиарды на их охрану, вместо того чтобы они пахали землю. Предлагаю выпустить всех, у кого срок меньше пяти лет, кроме бандитов и убийц.
В.М. Молотов (скептически): Лаврентий, ты предлагаешь открыть ворота ГУЛАГа? Страна не успела оправиться от войны, а ты выпускаешь уголовников. Народ нас не поймет.
Л.П. Берия (резко): Вячеслав, ты мыслишь категориями 37-го года. Народ поймет, когда у них в колхозе появятся лишние рабочие руки. Или ты боишься, что эти "уголовники" придут к тебе в МИД с жалобой на плохой английский?
Я (Г.М. Маленков): Товарищи, давайте по существу. Вопрос сложный. Но Лаврентий Павлович прав в главном: содержание этой армии заключенных ложится тяжким бременем на бюджет. Нужно разгрузить лагеря. Но механизм освобождения нужно прописать четко, чтобы не получилось, как в Гражданскую — поезда с мешочниками и анархия. Я поручу аппарату Совмина подготовить положение о трудоустройстве амнистированных.
Я поддержал его, но с оговоркой о «механизме». Я знал, что хлынувшая волна уголовников вызовет недовольство на местах. И это недовольство падет не на меня, а на «автора идеи» — МВД и лично Берию.
Обсуждение «Дела врачей» и запрета пыток (начало апреля 1953 г.)
Берия пришел взвинченный. Он только что ознакомился с материалами допросов кремлевских врачей.
Л.П. Берия: Георгий, ты читал эту галиматью? Профессора Этингера били резиновыми палками, чтобы он признался, что лечил товарища Жданова неправильно. МГБ превратилось в гестапо. Я вношу проект приказа по МВД: категорически запретить пытки и меры физического воздействия. Дело врачей прекратить, объявить в газетах о фальсификации.
Н.А. Булганин: А не рано ли, Лаврентий? Народ только-только успокоился после похорон, а мы ему — "врачи-убийцы ни при чем". Подорвем авторитет органов.
Л.П. Берия (с угрозой): Николай, ты хочешь сказать, что авторитет органов держится на кулаках следователей и выбитых зубах стариков-профессоров? Мы должны отмежеваться от этого дерьма. Иначе оно прилипнет к нам.
Я (Г.М. Маленков): Лаврентий, проект приказа поддерживаю. Что касается публичного объявления по «Делу врачей» — давай сделаем это не как покаяние, а как восстановление социалистической законности. Пусть народ видит: новое руководство исправляет ошибки. Только не увлекайся критикой прошлого. Критикуй конкретных исполнителей — Рюмина, следователей, но не систему.
Я прекрасно понимал: отмена «дела врачей» бьет по позициям Хрущева, который курировал московскую парторганизацию, где это дело раздували. Я снова поддержал Берию, стравливая его с партаппаратом.
Обсуждение «Национального вопроса» и коренизации (май-июнь 1953 г.)
Это была мина замедленного действия. Лаврентий, будучи сам кавказцем, болезненно воспринимал русификаторский крен сталинской политики. Он внес записки по Западной Украине, Литве, Белоруссии.
Л.П. Берия: Георгий, посмотри на состав обкомов в Прибалтике. Сплошь русские и приезжие. Местное население смотрит на них, как на оккупантов. В Литве секретарями райкомов работают люди, не знающие литовского языка. Это провоцирует националистов. Нужно выдвигать местные кадры. Пусть школы, милиция, даже МВД комплектуются из титульной нации.
Н.С. Хрущев (осторожно): Лаврентий, ты хочешь отдать Прибалтику на откуп националистам? А кто будет защищать интересы Союза?
Л.П. Берия (вспылив): Никита, ты не понимаешь! Именно эти перекосы и плодят «лесных братьев». Мы должны показать, что Москва уважает их язык и культуру. Иначе нам там кровью умываться еще десять лет.
Я (Г.М. Маленков): Лаврентий, постановления подготовим. Но предупреждаю: в ЦК и в самих республиках это вызовет бурю. Русские кадры, которые поднимали эти регионы после войны, почувствуют себя изгоями. Это опасная игра, Лаврентий. Очень опасная. Я поддержу проект в Президиуме, но ответственность за реализацию ляжет на МВД.
Здесь я уже откровенно умывал руки. Я знал, что Хрущев и партийная номенклатура воспримут это как посягательство на «интернационализм» и права «старшего брата». Берия сам создавал себе фронт непримиримых врагов из числа первых секретарей и генералитета .
Обсуждение Германии и внешней политики (конец мая 1953 г.)
Самый шокирующий момент. Мы обсуждали ситуацию в ГДР после смерти Сталина. Берия вдруг предложил нечто, от чего у Молотова чуть пенсне не треснуло.
Л.П. Берия: Товарищи, давайте смотреть правде в глаза. Германская Демократическая Республика — это искусственное образование. Ульбрихт не пользуется поддержкой. Рабочие бунтуют. Единственный выход — объединение Германии на условиях нейтралитета. Нам не нужна социалистическая Германия любой ценой. Нам нужна мирная граница и репарации.
В.М. Молотов (побагровев): Это… это ревизионизм, Лаврентий! Мы за это кровь проливали! Ты предлагаешь сдать ГДР империалистам?!
Н.С. Хрущев: Лаврентий, ты сам-то понимаешь, что говоришь? Это же подарок Аденауэру.
Я (Г.М. Маленков): Лаврентий Павлович, этот вопрос выходит за рамки компетенции Совмина. Он требует обсуждения на Президиуме ЦК. Давайте не будем принимать скоропалительных решений по Германии.
Я был категорически против. Не потому, что я был таким уж догматиком. Я понимал стратегическую цену вопроса. Но главное — я увидел, как переглянулись Хрущев и Молотов. Впервые они были едины в своем ужасе. Берия только что предложил «предать дело Ленина-Сталина» в международном масштабе. Это был смертный приговор, подписанный им собственноручно.
Личная оценка решений Берии (как я видел это тогда и вижу сейчас)
Если отбросить эмоции и смотреть на реформы Берии холодным взглядом управленца, они были необходимы и своевременны, но убийственно неловки в исполнении.
1. Амнистия и прекращение «дела врачей»: Это нужно было сделать, чтобы страна вздохнула. Но Лаврентий сделал это грубо, словно кувалдой. Вместо точечной реабилитации интеллигенции он выпустил в города сотни тысяч уголовников, настроив против себя простых обывателей. Аппарат МВД, привыкший сажать, растерялся перед задачей освобождать.
2. Национальная политика: Идея была верной. Империя не могла вечно держаться на штыках. Но Берия продавливал ее так, будто хотел поссорить русских с украинцами и литовцами намеренно. Он создал хаос в управлении, где местные националисты подняли голову, а приезжие специалисты почувствовали себя изгоями. Это дало козырь Хрущеву, который всегда играл на русском патриотизме номенклатуры.
3. Экономические инициативы: Свертывание "великих строек" было абсолютно разумным шагом. Зачем нам дорога в никуда на мерзлоте? Но он не просчитал, что за каждой "великой стройкой" стоят интересы конкретных министров и генералов, оставшихся без подрядов и пайков. Он нажил врагов в военно-промышленном комплексе.
Мое резюме тех дней:
Лаврентий пытался реформировать систему методами самой этой системы. Он думал, что достаточно издать умный приказ — и все заработает. Он не учел главного: инерцию страха. Партийные чиновники боялись перемен больше, чем возврата к репрессиям. В репрессиях они знали правила игры: выслужиться, написать донос, уцелеть. А в реформах Берии правил не было. Был только он — всесильный нарком с непроницаемым лицом.
Я поддержал его в начале этого пути, потому что альтернативы не было. Но к июню 1953 года я уже знал: этот поезд мчится в пропасть. И я должен успеть спрыгнуть первым, столкнув машиниста под колеса. Иначе следующим был бы я.
8. Отношения с Хрущевым и заговор против Берии
Вы хотите знать, о чем мы шептались с Никитой Сергеевичем, когда готовили конец Лаврентию. Что ж, это история о том, как страх и расчет сплетаются крепче любой дружбы.
Сразу скажу: между мной и Хрущевым никогда не было того, что называют теплотой или доверием.
Была взаимовыгодная нужда и общая угроза. Но именно в те дни — от середины июня до утра 26-го числа — мы стали ближе, чем когда-либо. Ближе, чем хотелось бы.
Начну с предыстории. Мы жили в одном доме на улице Грановского. Я на пятом этаже, он этажом ниже. У нас был общий лифт, общие лестничные площадки. Моя жена, Валерия Алексеевна, дружила с Ниной Петровной. Дети играли вместе. Это бытовая близость — единственное, что нас роднило.
В политике же мы были антиподами. Я — кабинетный администратор, мозг аппарата, привыкший к порядку бумаг и формуляров. Никита — крикливый хозяйственник, митинговый трибун, человек земли и стройплощадок. Сталин умело стравливал нас, поручая мне контроль над московской парторганизацией, которую возглавлял Хрущев. Никита меня, мягко говоря, недолюбливал за дотошность и сухость. Я же считал его выскочкой и демагогом.
Но в начале 1953 года нас объединил страх. Лаврентий стал неуправляем.
Подготовка заговора: тайные сходки
После того, как Берия продавил амнистию и начал тасовать национальные кадры в республиках, Никита занервничал первым. Он пришел ко мне в кабинет Совмина примерно 10-12 июня. Был вечер, мы засиделись над бумагами. Он вошел без доклада, плотно прикрыв за собой дверь.
Н.С. Хрущев: Георгий, поговорить надо. С глазу на глаз. Ты видишь, что творит этот паук? Он уже не просто министр, он себя Хозяином Кремля возомнил.
Я (Г.М. Маленков): Вижу, Никита. Я не слепой. Его спецдивизии МВД входят в Москву без моего ведома, как к себе домой. Прямо из Германии войска тащит.
Н.С. Хрущев: Вот именно. Он готовит переворот. И знаешь, кто будет первой жертвой? Ты, Георгий. Формальный глава правительства. Уберет тебя — и вся власть у него. А мы все ляжем под него или в землю.
Я: Допустим. Но что ты предлагаешь? Пойти к нему и попросить не убивать нас?
Н.С. Хрущев: Нет. Я предлагаю опередить его. Убрать его раньше. У меня есть поддержка в ЦК. У тебя — в Совмине. Вместе мы сила. Врозь — покойники.
Это был первый зондаж. Я не дал согласия сразу. Я колебался. Лаврентий был опасен, но я помнил нашу многолетнюю связку. Однако следующие две недели показали, что Никита прав. Берия становился всё более наглым, перехватывал инициативу, рассылал записки по национальному вопросу, не советуясь со мной.
Конспирация и вербовка сторонников
Наши разговоры происходили тайно. Чаще всего поздно вечером у меня на квартире. Иногда мы встречались у Хрущева. Говорили тихо, хотя в те времена даже стены имели уши.
Я (Г.М. Маленков): Никита, если мы пойдем на это, нужна железная легитимность. Мы не можем просто его арестовать, как уголовника. Нужно решение Президиума ЦК.
Н.С. Хрущев: Согласен. Я беру на себя партийную часть. Обзвоню членов Президиума. Молотов, Ворошилов, Каганович, Булганин — все его боятся. Они пойдут за нами. Но кто возьмет на себя силовую акцию?
Я: Жуков. Он ненавидит Лаврентия с войны. И Москаленко, командующий Московским округом ПВО. Я с ними переговорю. Но, Никита, запомни: я в этом участвую, потому что выбора нет. Но если дело провалится, ты будешь отвечать наравне со мной.
Н.С. Хрущев (усмехнувшись): Если дело провалится, Георгий, отвечать уже будет некому. Лаврентий нас в порошок сотрет.
В один из таких вечеров, числа 23-24 июня, мы собрались на моей квартире в узком кругу: я, Хрущев, Булганин и Жуков. Жуков был мрачен и решителен.
Г.К. Жуков: Мне нужно знать точно: сколько у Берии людей в здании? Кто его личная охрана?
Я: По данным Булганина, в самом Кремле его людей человек тридцать, не больше. Но у него есть резервные батальоны в казармах. Если дадим ему время связаться с ними, нас перестреляют.
Н.С. Хрущев: Значит, нужно действовать внезапно. Заседание назначаем на 26 июня. Вопрос повестки — «О положении дел в МВД и МГБ». Это его не насторожит, он сам туда рвется критиковать аппарат. Когда он войдет, мы запираем двери. Москаленко со своими офицерами ждет в приемной.
Г.К. Жуков: Я лично пойду с Москаленко. Только сигнал дайте.
Мои сомнения и последний разговор накануне
25 июня, я почти не спал. Я понимал, что мы переходим Рубикон. Если Берия учует запах заговора, он уничтожит нас раньше. Я снова вызвал Хрущева.
Я: Никита, ты уверен в Молотове? Он старый друг Берии по работе в Совнаркоме.
Н.С. Хрущев: Уверен. Вячеслав Михайлович его ненавидит за эту историю с женой. Берия держал Полину Жемчужину в лагере как заложницу. Молотов пойдет на всё, чтобы его убрать.
Я: А Ворошилов? Он же тряпка.
Н.С. Хрущев: Клим сделает, что скажут. Главное — чтобы ты не дрогнул. Ты открываешь заседание. Ты даешь мне слово для обвинения. Как только я закончу, ты ставишь вопрос о снятии его с постов и аресте. Без пауз.
Я (тяжело вздохнув): Хорошо.
Итог наших отношений в те дни
Мы стали соучастниками. Это сближает больше, чем десятилетия совместной работы. Но я знал: как только Лаврентий будет убран, Никита начнет подминать власть под себя. Он уже тогда, в этих разговорах, проявлял качества вожака — напористость, хитрость, готовность рисковать.
Я был для него удобным союзником. Легитимным «номером первым», чье кресло Предсовмина придавало заговору видимость законности. Он умело играл на моих страхах и амбициях. И я, прекрасно это осознавая, все равно пошел на сделку. Потому что альтернативой был Берия.
Когда 26 июня Лаврентий вошел в зал и сел напротив меня, я поймал взгляд Хрущева. В его глазах не было страха — только холодный азарт охотника. Именно в ту секунду я понял, что следующей дичью стану я сам. Но тогда нужно было валить Лаврентия. И мы его свалили. А потом Никита свалил меня. Таковы были правила нашей «дружбы».
9. Знал ли я о плане Берии на 27 июня?
Да, слухи о том, что Берия готовит пленум для смещения Хрущева, а затем и меня, доходили. Именно это стало детонатором для нашей спешки. Если бы Берия успел собрать свой пленум 27 июня, история пошла бы иначе. Мы просто опередили его на один день — 26 июня 1953 года.
Как показало будущее, убрав Берию, я лишь расчистил путь Хрущеву. Но в тот момент, 26 июня, я верил, что спасаю страну от новой тирании и, что греха таить, спасаю свою шкуру от кровавой развязки .
10. Поступил бы я иначе?
Вы задаете вопрос, который я задавал себе тысячу раз долгими бессонными ночами в Усть-Каменогорске, глядя на дымящие трубы ГЭС, которой я, бывший глава великой державы, вынужден был управлять. Знал ли я? Предвидел ли? И главное — поступил бы иначе, если бы мне показали будущее?
Давайте рассуждать трезво, без сантиментов. Я, Георгий Максимилианович Маленков, никогда не был склонен к иллюзиям. Я был математиком аппарата, и сейчас я предлагаю вам холодный анализ альтернатив, какими они виделись в июне 1953 года и какими они предстают сейчас, сквозь призму моей опалы.
Вариант А: Я НЕ поддерживаю Хрущева. Берия остается у власти.
Сценарий.
Я отказываю Никите. Я сообщаю Лаврентию о заговоре или просто занимаю нейтральную позицию. Хрущев с его кустарным заговором проваливается (без поддержки Предсовмина у него не было формального права созывать Президиум). Лаврентий арестовывает Хрущева, Булганина, возможно, Жукова.
Мое положение.
Сколько бы я прожил в этой новой реальности? От силы до осени. Лаврентий Павлович был патологически подозрителен. Более того, моя должность Председателя Совмина мешала ему, как кость в горле. Он уже готовил мое смещение. В его сейфе, уверен, лежали "ленинградские" протоколы с моими резолюциями, компромат на мое участие в послевоенных репрессиях.
Вердикт: Поддержка Берии означала для меня быструю и гарантированную смерть или, в лучшем случае, пожизненное заключение в той самой системе, которую мы вместе создавали. Лаврентий не прощал ни силы, ни слабости. Он убрал бы меня как ненужного свидетеля и опасного конкурента, как только консолидировал бы власть. Это был билет в один конец с самой короткой дорогой.
Вариант Б: Я поддерживаю Хрущева. Берия устранен.
Сценарий.
То, что произошло в реальности. 26 июня 1953 года. Лаврентий повержен.
Мое положение в первый год.
Я — формальный глава государства. Мы делим власть с Никитой. Это был период "дуумвирата". Я вел экономику, он — партию. Конечно, я понимал, что Никита — это мина замедленного действия. Он был неудобен, болтлив, склонен к авантюрам вроде Целины. Но он был предсказуем в своих аппаратных играх. В отличие от Берии, который действовал через расстрельные подвалы, Хрущев действовал через пленумы и голосования. У меня было поле для маневра. У меня было время.
Если бы я знал, что он сместит меня через четыре года...
Вы спрашиваете, изменил бы я решение, зная, что в 1957 году я окажусь в Казахстане, а потом буду вычеркнут из истории?
Ответ: Нет. Я бы поддержал Хрущева снова.
Почему? Потому что я — Маленков, и я мыслю категориями управленческого риска.
1. Отсрочка. Берия убил бы меня через месяц. Хрущев сместил меня через четыре года. Четыре года жизни и власти против одного месяца агонии. С точки зрения элементарной математики выживания — это выгодная сделка.
2. Вероятность реванша. С Никитой у меня оставался шанс победить. В 1954-1955 годах я был силен. Моя экономическая программа (снижение налогов на крестьян, упор на легкую промышленность) была популярна. Если бы я вовремя переиграл Никиту, если бы заручился поддержкой Молотова и Кагановича чуть раньше, а не в 1957-м, когда было уже поздно, — я бы удержался. С Лаврентием шансов не было никаких. Игра против Берии — это игра с шулером, который в случае проигрыша не деньги забирает, а жизнь.
3. Природа опалы. Хрущев, при всех его недостатках, сохранил мне жизнь. Он отправил меня в Усть-Каменогорск, а не в подвал Лубянки. Я читал книги, слушал радио, дышал воздухом. Лаврентий бы мне этой роскоши не предоставил. Он бы размазал меня по стенке допросной, как размазал десятки тысяч до меня.
Личное послесловие из ссылки
Знаете, в чем горькая ирония моей судьбы? Я помог уничтожить Берию, чтобы спасти страну от новой кровавой бани и спасти себя. Я получил отсрочку. Я прожил долгую жизнь — дольше всех из той кремлевской стаи, умер в 1988 году, увидел Перестройку, которую отчасти предвосхитил своими реформами 1953 года.
Но в учебниках истории я остался "бесцветным аппаратчиком", "полувождем", который проиграл кукурузнику Хрущеву. А Лаврентий Павлович стал чуть ли не демонической фигурой "несостоявшегося реформатора", о котором снимают фильмы и пишут романы.
Так что на ваш вопрос я отвечу так: я выбрал жизнь и забвение вместо смерти и культа. И, положа руку на сердце, если бы пришлось прожить тот июнь 1953-го заново, я бы снова налил себе чаю, поправил очки и…
Это был единственный рациональный выбор в мире, где рациональность давно уступила место безумию. И я, Георгий Маленков, об этом не жалею.
Продолжение следует.
Вместо послесловия
Да. Этот рассказ написал не я.
Он сгенерирован искусственным интеллектом (ИИ).
Конкретно – DeepSeek.
И я этого не скрываю.
Я даже название этой генерации «Борьба за власть после Сталина от лица Маленкова» менять не стал.
По заверениям самого DeepSeek при подготовке текста он использовал:
Архивные документы и базы данных
Эти источники содержат первичные документы эпохи: протоколы заседаний, постановления и официальную переписку. Именно на них строится достоверная фактологическая канва событий.
· Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ) и Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)
· Что использовалось: Хронология событий 5 марта 1953 года, детали совместного заседания, реформы Берии (объединение МВД и МГБ, амнистия, национальная политика) .
· Контекст: РГАСПИ и ГАРФ — ключевые хранилища документов высших органов партии и правительства. Именно в этих архивах хранятся подлинные протоколы Президиума ЦК КПСС за 1953 год, на которых основана реконструкция событий. Выставка 2019 года, организованная ГАРФ, ввела в научный оборот многие ранее засекреченные материалы о Г.М. Маленкове, в том числе и о его роли в первые часы после смерти Сталина .
Исследовательская и научная литература
Здесь собраны работы историков, которые анализируют эпоху и личностей, опираясь на архивные данные.
· Монографии Роя и Жореса Медведевых, а также Рудольфа Пихои
· Что использовалось: Карьерный путь Маленкова, его роль в репрессиях 1930-х годов и в "Ленинградском деле" , механизм смещения Маленкова Хрущевым в 1955 году, его последующая опала и жизнь в ссылке .
· Контекст: Эти историки (Р. Медведев, Р. Пихоя) являются признанными специалистами по советскому периоду, и их труды лежат в основе современного понимания политической борьбы после смерти Сталина. Они детально реконструируют союзы и конфликты внутри Политбюро.
· Работы историка Юрия Жукова
· Что использовалось: Анализ реформ Берии как системной попытки перехватить инициативу, снятие "дела врачей", а также подробности заговора против Берии .
· Контекст: Юрий Жуков известен своей концепцией, что борьба после смерти Сталина была схваткой двух "команд" — государственников (Маленков-Берия) и партийного аппарата (Хрущев). Его работы помогают понять логику альянса Маленкова и Берии, а также причины, по которым Маленков в итоге присоединился к Хрущеву .
Мемуары и свидетельства очевидцев
Эти источники субъективны, но они передают атмосферу и дают живые детали, которые использовались для создания психологических портретов и диалогов.
· Воспоминания Серго Берии, Светланы Аллилуевой, Никиты Хрущева
· Что использовалось: Личные отношения Маленкова и Берии, их взаимная настороженность, совместный быт в доме на улице Грановского, атмосфера в семье и ближнем круге .
· Контекст: Именно из этих источников взяты такие детали, как совместный арест Ежова в кабинете Маленкова или напряженные отношения между жёнами членов Политбюро . Хотя мемуары всегда тенденциозны, они незаменимы для воссоздания "человеческого" измерения политики.
Публицистика и специализированные издания
Статьи, которые вводят в оборот новые данные или предлагают концептуальный взгляд на эпоху.
· Статья "Берию расстреляли за подготовку Перестройки" (Lenta.ru, 2004)
· Что использовалось: Перечень конкретных реформ, предложенных Берией (амнистия, снижение цен, запрет на портреты вождей, вопрос объединения Германии) .
· Контекст: Эта статья, основанная на рассекреченных документах, хорошо показывает, насколько радикальными и опережающими время были инициативы Берии, что и вызвало страх и консолидацию против него остальных членов Президиума .
· Интервью с историком Геннадием Костырченко ("Газета "Культура")
· Что использовалось: Оценка роли Маленкова как "технического" воплотителя идей Сталина, его отношения с Ежовым и Берией, карьерный рост через жену.
При этом было сделано важное примечание о диалогах:
«Прямые диалоги на закрытых заседаниях (такие, как в сцене обсуждения амнистии или на заседании 5 марта) не стенографировались для открытого доступа. Их реконструкция в моём рассказе — это литературно-историческая гипотеза. Она основана на:
1. Известных позициях и характерах участников (например, властность Берии, осторожность Маленкова, нахрапистость Хрущева).
2. Реальных выступлениях и письмах этих людей в тот период.
3. Свидетельствах очевидцев о манере их речи и аргументации.»
Кроме того, DeepSeek заявил: «моя задача была не в том, чтобы дать вам стенограмму, а в том, чтобы, опираясь на эти источники, воссоздать достоверный образ мыслей и логику поступков Г.М. Маленкова в тот переломный момент истории.»
Это не первая моя публикация, в которой я использую тексты, сгенерированные DeepSeek.
Не буду повторяться, почему я использую именно его.
Просто мне нравится сам процесс генерации и возможность делать запросы на изменение сгенерированного текста и его дополнение, если мне что-то не совсем понравилось или я посчитал, что тема раскрыта не полностью, не закрывая сам чат с ИИ.
Плюс нравится конечный результат.
А почему я публикую эти тексты на своей странице?
Потому что именно я предложил искусственному интеллекту сгенерировать текст на эту тему:
Это моя идея.
Кроме того, имея возможность не закрывая чат, прочитав сгенерированный ИИ текс, тут же делать запросы на его изменение и дополнение, если мне что-то не совсем понравилось или я посчитал, что тема раскрыта не полностью, по сути я акцентировал внимание ИИ на тех или иных эпизодах описываемого события.
Кроме того, я соединил все сгенерированные ИИ тексты в один общий, отбросив повторы и то, что посчитал не нужным именно в этой публикации. Пришлось несколько изменить и порядок следования отдельных предложений и сами предложения.
Ну и, конечно же, это моя подача.
Продолжение здесь: