– Виктор Палыч, я еле прошла. У меня сумки, – я говорила тихо, спокойно. – Уберите, пожалуйста.
Виктор Палыч стоял в дверях своей квартиры в майке-алкоголичке и спортивных штанах с пузырями на коленях. За его спиной я видела узкий коридор, мой коридор, общий, наш с ним угол этажа. На нашей лестничной площадке три квартиры всего, моя и его двери смотрят друг на друга, в самом конце узкого ответвления; третья, Тамарина, ближе к лестнице. И в этом коридоре стоял шкаф. Огромный, тёмно-коричневый, времён Брежнева. Прямо у моей двери.
– Куда я его уберу, Лариса Николавна? К себе в комнату? У меня балкона нет, проектом не предусмотрено. А коридор общий.
– Общий. И мой тоже.
– Ну вы чего, ей-богу. Постоит – ничего страшного. Не на голове же он у вас.
Он усмехнулся, почесал живот через майку и закрыл дверь. Прямо у меня перед носом.
Я стояла и смотрела на этот шкаф. Четыре года я живу в этой квартире. Двенадцать лет копила, медсестрой в поликлинике, на полторы ставки. С сыном вдвоём. Кирилл тогда школу заканчивал. И вот – свой угол. Без хозяев, без съёма, без «вы тут чужие».
И первые два года всё было нормально. Виктор Палыч жил тихо, иногда выпивал, иногда матерился из-за двери на телевизор. Бывает. А потом начало появляться. Сначала коробка с книгами. «Я разберу на выходных». Потом ещё одна. «Вот сейчас, на даче место освобожу, заберу». Потом лыжи. Потом велосипед без переднего колеса. Потом ведро. Три ведра. Тумбочка.
Два года так копилось. Тихо, по сантиметру. То коробка, то лыжи. И вот теперь – шкаф.
Я протиснулась к своей двери, толкнула сумки внутрь. Шкаф стоял так, что коридор сузился с метра шестидесяти до шестидесяти сантиметров. Я померила потом, сантиметром. Шестьдесят. Это если боком и без сумок.
– Мам, ты чего? – Кирилл вышел из кухни. Двадцать два года, рукава футболки в чёрных пятнах от машинного масла, пришёл с работы, в автосервисе при заводе, уже год там.
– Сосед шкаф поставил.
– Куда?
– В коридор. Прямо у двери. Огромный.
Сын вышел на площадку. Вернулся хмурый.
– Ну он совсем оборзел уже. До этого хоть проходить можно было.
– Ага.
– Это вообще законно?
– Не знаю, сын. Я сейчас просто устала.
Я села на стул в прихожей. Колени дрожали. Не от страха – от смены. С шести утра на ногах, у меня сорок три пациента в день. Уколы, перевязки, капельницы. И бабушки в очереди тоже не сахар.
– Я с ним поговорю, – сказал Кирилл.
– Не надо. Я сама.
***
Прошёл месяц.
Шкаф стоял. Рядом появились две коробки. Сверху лежали пакеты. Бумажные, целлофановые, разные. В пакетах тряпки, старые обои в рулонах, какие-то банки.
Я подходила к Виктору Палычу шесть раз за этот месяц. Шесть. Я считала. Один раз утром, когда он выходил курить. Один раз вечером, когда он мусор выносил. Один раз у лифта. Один раз через дверь. Один раз через старшую по подъезду. И ещё раз, когда из его коробки выпали бумажки прямо мне под ноги, и я постучала, чтобы он их собрал. Виктор Палыч собрал. На просьбу про шкаф ничего не ответил. Ушёл к себе.
Всегда одно и то же:
– Уберу.
– Когда?
– На неделе.
– Виктор Палыч, неделя прошла.
– Тогда, на следующей.
И смотрит мимо. И уходит к себе.
Я начала фотографировать. Не сейчас, раньше. С тех пор, как поняла, что добром не кончится. На первую коробку с книгами я ещё надеялась, что разберёт и заберёт. А когда появилась вторая, потом лыжи, потом велосипед, потом ведро, потом тумбочка – тогда я и взялась за телефон. Каждую новую вещь в коридоре снимала с датой. К моменту, когда появился шкаф, у меня было уже больше десятка снимков. А со шкафом галерея пополнилась дальше: шкаф плюс коробка, шкаф плюс две коробки, шкаф плюс новый пакет. Хроника захвата моего коридора. Четырнадцать кадров за всё время.
В пятницу вечером я возвращалась со смены. Несла два пакета с продуктами на выходные, ничего особенного, кефир, хлеб, картошка, банка солёных огурцов. Зашла в подъезд, поднялась пешком. Лифт где-то наверху держали с открытыми дверями, кнопка не реагировала. На этаже было темно. Свет снова перегорел и никто не менял. В этой темноте я зацепилась ногой за лыжи. Старые «Бескиды», деревянные. Лет тридцать им. Виктор Палыч их в коридор поставил «на минутку», полтора месяца назад.
Упала я на колено. Прямо на бетонный порожек у своей двери. Пакет с огурцами я как-то удержала. А с картошкой – нет. Картошка покатилась под ноги, под шкаф, под коробки, под велосипед.
Я сидела на полу. Колено горело. Под ладонями холодная плитка. И запах. От его коробок, от старых тряпок, от пыли, которую он сюда принёс. Я почувствовала, как дрожь идёт по рукам снизу вверх. Не от боли. От обиды.
Я сидела на полу и собирала картошку. По одной. Из-под чужого шкафа.
Картошины были в пыли и паутине. Одна закатилась под велосипедное колесо, я тянулась за ней и порвала пакет совсем. Кожа на ладони горела от напряжения.
И тогда я заплакала. Первый раз за два года заплакала из-за этого хлама.
Кирилл услышал, выскочил из квартиры. Помог встать. Помог собрать. Колено у меня распухло сразу, потом неделю было фиолетовое.
– Мама, – сказал он. – Так нельзя.
– Я знаю. Я заявление напишу.
– В управляющую?
– Да. С понедельника начну.
***
В понедельник я отнесла заявление в УК. Аккуратно составленное, с фотографиями, с датами. Указала всё: сколько раз просила, что в коридоре нарушение пожарных норм, что это эвакуационный путь.
Управляющая, женщина моих лет, прочитала, вздохнула.
– Мы напишем ему предписание. Но, Лариса Николаевна, я вам по-честному скажу. Они на эти бумажки кладут. Он скажет – уберу, не уберёт. Дальше – суд.
– Какой суд?
– Гражданский. Иск об устранении препятствий. Это месяца три минимум, с экспертизой.
– И я три месяца я ещё буду через шкаф боком ходить?
Она развела руками.
– Я бы вам посоветовала ещё в Жилинспекцию. И участковому. Но участковый скажет – это к управляющей. А Жилинспекция скажет – это к управляющей. Так оно и работает.
Я вышла из УК и пошла домой. По дороге думала: четыре года я в этом подъезде. Каждый день, на работу и с работы. Двенадцать лет копила. И теперь у меня в собственной квартире четыре стены и узкая щель, чтобы выйти.
Предписание ему пришло через неделю. Он его получил при мне, расписался в реестре, посмотрел на меня поверх бумажки и сказал:
– Ну и куда мне всё это девать, Ларисочка? У меня же балкона нет.
– Виктор Палыч, у меня тоже нет.
– Так у тебя и шкафа нет.
И ушёл к себе. Шкаф остался.
Через неделю я снова пошла в УК. Шкаф так и стоял на том же месте. И коробки. И лыжи. Управляющая встретила меня без удивления, словно знала, что приду.
– Не убрал?
– Расписался – и тишина. Неделя прошла, ничего.
Она вздохнула.
– Лариса Николаевна, я с ним разговаривала по телефону. Знаете, что он мне сказал? Он сказал: «Бабе делать нечего, пусть пишет». Дословно.
Я молчала.
– Я могу составить акт о неисполнении. Передадим в Жилинспекцию. Там штраф пятьсот рублей. Он его заплатит и снова поставит. Это всё, что у нас есть.
– А пожарные?
– Пожарные приходят раз в год, по графику. И у них вопросы к подъезду в целом, а не к конкретной площадке. Если хотите – пишите им жалобу. Но процесс будет тот же. Долгий.
Я кивнула. Поблагодарила. Вышла.
Потом я подходила к нему ещё четыре раза. На лестнице. У почтовых ящиков. Во дворе, когда он шёл с пакетом из магазина. Оставляла записку под дверь. Никакой реакции. Десять подходов. Я их считала точно, по медицинской привычке, по одному, до конца.
В тот вечер я приняла решение. Не выбрасывать пока. Не скандалить пока. Сделать своё.
Я купила краску. Светло-бежевую, моющуюся. Восемь тысяч ушло на краску, валики, малярный скотч, грунтовку. При зарплате в тридцать восемь тысяч это накладно. В выходные мы с Кириллом покрасили мой угол коридора. От моей двери до середины площадки. Сами, два слоя. Шкаф вдвоём с сыном чуть отодвинули, чтобы валиком пройти по краю, потом вернули на место.
Получилось красиво. Чисто. По-человечески.
Виктор Палыч пришёл с дачи в воскресенье вечером. Посмотрел. Хмыкнул.
– Ну, нарядно у тебя получилось.
– Спасибо.
В понедельник утром я вышла на работу. К моему свежепокрашенному углу была придвинута тумбочка. Старая, лакированная, с облупившимся боком. На тумбочке стояло ведро с тряпками. Тряпки были мокрые.
С тряпок текло. Прямо на свежую краску. Подтёк уже был сантиметров двадцать.
***
Я не пошла на работу в тот день. Позвонила, отпросилась. Сказала, что болею. Это была неправда. Я была в ярости.
Я сфотографировала тумбочку. Ведро. Подтёк на стене. Потом постучала к Виктору Палычу.
Он открыл не сразу. Похмелье на лице, перегар такой, что я чуть не отшатнулась.
– Чего?
– Виктор Палыч, тряпки.
– А?
– Тряпки в ведре. Ведро на тумбочке. С тумбочки течёт мне на стену. Которую я в выходные красила.
– Ну так стена же общая.
– Нет, Виктор Палыч. До середины площадки – моя сторона. Я её красила. На свои деньги.
Он засмеялся. Не зло, а как будто я сказала какую-то ерунду.
– Лариса, ты чего, серьёзно? Стену на этаже она красит. На свои. Ну ты молодец, конечно. Только это не твоя стена. Это вообще ничья стена. Это управляющей стена.
– А коридор – тоже управляющей?
– И коридор её.
– Тогда почему в нём твой шкаф?
Он замолчал. И тогда я в первый раз за два года повысила голос. По-настоящему. Не крик, но громко.
– Я тебя десять раз попросила. Десять. По-человечески. С предписанием от УК. С заявлениями. Я тебе тут стену красила, обходя твой шкаф. А ты мне сюда ведро с мокрыми тряпками ставишь!
На шум выглянула Тамара. Тихая женщина, в очках, в халате-домашке. Она у нас как мышка, никогда ни во что не лезет.
– Лариса, что случилось?
Я повернулась к ней.
– Тамара, посмотри. Просто посмотри.
Она посмотрела. На шкаф. На коробки. На лыжи. На тумбочку. На подтёк по моей свежей краске.
– Витя, это правда уже слишком, – тихо сказала она.
– Тамара Сергевна, тебя не спрашивали, – огрызнулся он. – Иди к себе. Тебе моя тумбочка не мешает.
– Я мимо твоего шкафа каждый день хожу. И мне он мешает не меньше.
Виктор Палыч хлопнул дверью. Громко. С этажа снизу кто-то крикнул: «Что за бардак?!»
Я стояла посреди коридора. Тамара рядом. Колено у меня всё ещё болело после падения о его лыжи. И я думала: всё. Всё, я больше не могу. По-хорошему не получится. С УК не получится. С участковым не получится. А судиться три месяца и непонятно как.
Я пошла домой. Кирилл был на смене. Я взяла ведро, тряпку, мыло. Полчаса оттирала подтёк на свежей краске. Не оттёрся. Бежевая стена так и осталась с серым разводом, узким, длинным, как клякса. Я отошла, посмотрела на свою испорченную работу и поняла, что плакать больше не хочу. Совсем.
Я села на кухне. Долго думала. Потом написала ему: «Когда у тебя выходной?»
Он ответил: «В субботу. А что?»
Я написала: «Возьмёшь Газель с работы?»
Он ответил не сразу. Минут пять думал. Потом: «Мам, ты что задумала?»
Я написала: «Я выношу всё это к мусорке. В субботу. Пока он на дачу уедет.»
Он ответил: «Я с тобой.»
***
Виктор Палыч уехал в пятницу вечером. На дачу, как обычно. Он туда каждые выходные ездил с весны до октября. Я знала его расписание уже наизусть.
В субботу в восемь утра Кирилл подогнал к подъезду Газель. Серую, с логотипом автосервиса, у них в выходные машина свободная стояла. Он договорился.
Я вышла на площадку. Постучала к Тамаре.
– Тамара, я выношу всё это. Повезу на свалку. Сегодня, пока он на даче. Мне нужна твоя помощь.
Она посмотрела на меня. Долго. Потом сказала:
– Лариса, а ты подумала? Это же его вещи.
– Это его хлам в моём коридоре. Два года. Десять просьб. Заявление. Предписание. Подумала, Тамара. Я два года думала.
– А если он в полицию?
– Пусть идёт. Я тоже пойду. С фотографиями. С заявлениями. С предписанием от УК.
Она помолчала. Потом сняла халат, надела старую кофту.
– Я помогу.
Мы начали со шкафа. Втроём: я, Кирилл, Тамара. Разбирать не стали: нужен был шуруповёрт и накидной ключ, у нас не было. Тащили целиком. По лестнице с пятого этажа на первый. В лифт он боком не входит, Кирилл с самого начала пробовал, без толку. Кирилл снизу, держал основной вес, мы с Тамарой сверху, придерживали и направляли. Сорок минут на один шкаф. Тяжёлый. Я не знаю, что у Виктора Палыча хранилось внутри, мы не смотрели, не открывали. Тащили как было.
Когда шкаф убрали, за ним нашлось ещё две вещи. Старый жёлтый матрас, в пятнах, стоял торчком, прижатый к стене. Килограммов тридцать, не меньше. И пакет, забитый прямо в щель у плинтуса. Я раньше его и не замечала.
Потом коробки. Их оказалось не две, как я насчитала с виду, а четыре. Две задние я раньше не разглядела. В коробках старые журналы «Крестьянка» восьмидесятых годов, поломанные ёлочные игрушки, ржавые гантели, какие-то провода. Хлам. Настоящий хлам. То, что выкидывают, когда умирают старики, а не то, что хранят.
Лыжи. Те самые, об которые я падала. Кирилл взял их и спросил:
– Эти?
– Эти.
Он их в Газель сразу закинул, не разбираясь.
Велосипед без колеса. Велосипед был тяжёлый, рама стальная, советская. Кирилл его на плече вынес.
Три ведра. В одном те самые мокрые тряпки, теперь уже подсохшие, заплесневелые сверху. Запах как из подвала. Тамара отвернулась, прижала к носу платок. Во втором старые щётки. В третьем пустые бутылки из-под пива. Девять штук. Я считала, когда грузили в кузов.
Тумбочка. Облупленная, с одной отпавшей дверцей.
Матрас несли в самом конце, втроём, с двумя остановками на лестничных площадках. Тамаре пришлось тяжелее всех: маленькая, сухонькая, и край матраса для неё был тяжеловат.
На третьем этаже нам открылась дверь. Вышла женщина в халате, лет шестидесяти. Посмотрела на нас, на матрас, на Тамару. Тамара тихо сказала:
– Тёть Валь, это с пятого. Хлам соседский выносим, который у Витьки два года стоит. Он на даче.
Тёть Валя кивнула. Молча. И закрыла дверь. Никто не стал ни выяснять, ни звонить никуда. В нашем подъезде Виктора Палыча, кажется, знали все.
Четыре часа. Четыре часа мы выносили это всё. К двенадцати дня подъезд был чист. Совсем чист. Площадка нашего этажа выглядела так, как должна выглядеть нормальная площадка в нормальном доме. Бежевая стена с серым разводом от подтёка. Серая стена со стороны соседа. Пустой коврик у моей двери. Всё.
Тамара села на ступеньку. Руки у неё дрожали. Не от усталости – от страха.
– Лариса, я иду домой. Если он начнёт что – ты ко мне не приходи сразу, ладно? Дай мне время выдохнуть.
– Хорошо, Тамара. Спасибо тебе.
Она ушла. Я посмотрела ей вслед. Маленькая женщина в кофте поверх халата, поднимается по лестнице, держится за перила. Она сегодня сделала то, чего не делала, наверное, никогда в жизни.
Кирилл сказал:
– На свалку?
– На свалку. Не к контейнерам. Чтобы он потом не приволок обратно.
Мы доложили оставшееся в Газель. Поехали на полигон, двадцать километров от города. Там отдали грузчикам тысячу рублей, они приняли. Я взяла квитанцию. На всякий случай.
На обратном пути ехали молча. Кирилл первый сказал:
– Мам, ты как?
– Нормально.
– Точно?
– Сын, я два года через его хлам боком ходила. У меня колено до сих пор болит. Я картошку из-под его лыж собирала. Я плакала на полу. Ты спрашиваешь – как я.
– Я спрашиваю – не страшно?
Я посмотрела на него.
– Страшно. Но если ничего не делать – ещё страшнее. Сегодня матрас. Через месяц был бы диван. Через год – уже не пройти. Площадка его, не моя.
Кирилл кивнул.
***
Вечером я вернулась к себе. Села на кухне. Налила чаю. Пустой коридор за дверью казался непривычно большим. Я выходила два раза просто посмотреть. Широкий, чистый, светло-бежевый с моей стороны, серый со стороны Виктора. Без шкафа. Без коробок. Без матраса.
Колено больше не натыкалось ни на что.
В девять вечера позвонила Тамара.
– Лариса, я вот думаю. А может, зря всё-таки? Он же теперь житья не даст.
– Тамара, не зря. Он там и оставит, и на даче ничего не выкинет. Это его система. Кто-то должен был остановить.
– Я понимаю. Я просто боюсь немножко.
– Я тоже. Но завтра утром в коридоре будет чисто. И послезавтра. И через месяц.
Мы попрощались. Кирилл ушёл к себе, играть. Я ещё посидела на кухне.
Чаю я допила, помыла кружку, поставила на сушилку. Спать пошла без таблетки от давления, впервые за два месяца.
Но засыпала тяжело. Думала: что будет завтра, когда он вернётся.
***
Вернулся он в воскресенье в восемь вечера.
Я слышала, как хлопнула дверь подъезда. Как поднимался лифт. Как открылись двери на нашем этаже.
Тишина.
Долгая.
Потом звонок в мою дверь. Не короткий. Длинный. Зажатый.
Я открыла.
Виктор Палыч стоял в коридоре. В тех же штанах с пузырями. С сумкой через плечо, с дачи. Лицо красное, не от водки, от возмущения.
– Где?
– Где что, Виктор Палыч?
– Где мои вещи?!
– На полигоне.
Он не понял.
– Где?
– На полигоне ТБО. Это свалка. За городом.
Он молчал секунд десять. Потом начал кричать. Громко. Я даже шагнула назад. Он кричал, что я воровка. Что я преступница. Что он на меня заявление напишет. Что у него там был дедов шкаф. Что это память. Что это его собственность. Что я не имела права.
Я слушала. Не перебивала.
Когда он начал повторяться, я сказала:
– Виктор Палыч, у меня всё зафиксировано. Фото за два года, как у меня в коридоре копится ваш хлам. Заявления в УК. Предписание. Свидетели. Я вас десять раз просила убрать. По-хорошему. Вы не убрали. Я убрала за вас.
– Это самоуправство!
– Возможно. Идите к участковому. Я с вами схожу. У меня тоже есть что рассказать.
Он постоял ещё. Покраснел сильнее. Развернулся, ушёл к себе. Дверью хлопнул так, что у меня в прихожей зеркало дрогнуло.
Я закрыла свою дверь. Прислонилась к ней спиной.
Тихо стало.
Кирилл вышел из комнаты. Без слов обнял.
Мы пошли на кухню. Я заварила свежий чай. Достала сушки. Сидели молча, ели сушки, пили чай. Колено не болело. Коридор за дверью был пустой и широкий.
– Ну что, мам, – сказал Кирилл. – Теперь ждём.
– Ждём.
***
Прошло три недели.
Виктор Палыч сходил к участковому. Написал заявление. Указал, что я выбросила его имущество без согласия, оценил ущерб в сто восемьдесят тысяч рублей. За шкаф «дедушкин», за коробки с памятью, за велосипед, за лыжи, за матрас.
Меня вызвали в отдел через неделю после его заявления. Я собиралась к этому разговору как на смену в первый рабочий день: аккуратно, серьёзно, без слов.
Я пришла. С папкой. В папке четырнадцать фотографий с датами. Копия заявления в УК. Копия предписания, которое Виктор Палыч проигнорировал. Копия моего обращения в Жилинспекцию. Распечатка переписки со старшей по дому. Чек с полигона ТБО на тысячу рублей. Объяснительная от Тамары. Тамара сама её написала, от руки, на листочке в клетку, без моих просьб. Принесла мне на следующий день, сказала: «Делай как считаешь нужным». От неё, такой тихой, я этого не ожидала.
Участковый, мужчина лет сорока, с усталым лицом, прочитал. Посмотрел на меня. Посмотрел на Виктора Палыча, который сидел в коридоре отдела на стуле, в той же майке-алкоголичке, только под куртку.
Сказал:
– Лариса Николаевна, я понял. Ситуация у вас, скажем так, не однозначная. Но в возбуждении уголовного дела по краже и порче имущества откажу. Гражданский спор. Если он хочет компенсацию – пусть идёт в суд. Доказывать ценность шкафа.
– А я не понесу ответственности?
– По уголовной части – нет. По гражданской – если он подаст иск, будете отвечать. Но это уже без меня.
И добавил тихо, уже без протокола:
– Я бы на вашем месте сделал то же самое.
Я вышла из отдела. Виктор Палыч остался внутри, ему ещё что-то говорили. На улице был холод, ветер, поздняя осень. Я шла домой пешком, два километра. Не торопилась.
Виктор Палыч в суд не пошёл. Я думаю, он понимает: с моей папкой против его слов он проиграет. Чеков на эти вещи у него нет. Свидетелей того, что они имели какую-то ценность, тоже нет. Только его слово.
Но и здороваться он перестал. Совсем. Если видит меня в лифте, отворачивается. Если на площадке, уходит к себе. Один раз, я уверена, плюнул под мою дверь. Пятно осталось. Я его замыла. Без скандала.
Тамара говорит, он на скамейке во дворе всем рассказывает, что я «городская сумасшедшая, выкинула чужой шкаф». Тамара слушает молча. Соседи кивают. Но мне Тамара передаёт: большинство на моей стороне. И ничего удивительного. Виктор Палыч в подъезде давно у всех в печёнках сидит. Пьяные крики через дверь. Мат на детей во дворе. Скандалы со старшей по дому из-за оплаты подъезда. Соседка снизу, с четвёртого этажа, сказала Тамаре, что он и ей жить не даёт: топает по ночам, что-то двигает, бросает. И всё это в три ночи. Я об этом раньше не знала. Если бы знала, может, меньше бы ждала.
Коридор у нас теперь чистый. Я повесила на стену маленькую картинку с пейзажем, недорогую. Купила коврик у двери, новый. Всё. Больше ничего. Просто пусто и чисто. Подтёк от тряпок я закрасила ещё раз. Заняло час. Остатков краски хватило.
Тамара сказала, что тоже хочет коврик. Купила такой же.
Кирилл вчера спросил:
– Мам, не жалко, что с соседом так?
Я подумала.
– Жалко. Что два года пыталась по-хорошему – жалко. Что заявления писала, ходила, унижалась – жалко. Что колено разбила о его лыжи – жалко.
– А что вынесла – не жалко?
– Нет. Не жалко.
Я думаю об этом каждый вечер, когда возвращаюсь с работы и вижу пустой коридор. Я не знаю, права ли я. Может, надо было ещё раз в УК. Может, в суд. Ещё три месяца ждать экспертизу. Ещё триста раз говорить «уберите, пожалуйста».
А может, иногда надо просто взять Газель в субботу и закрыть вопрос.
А вы как поступили бы на моём месте?