В почтовом ящике, помимо газеты и счета за электричество, лежало заказное письмо. На имя Олега Викторовича и отправитель значился: Судебный участок № 407.
Лариса только что вернулась из аптеки. В пакете громыхали пузырьки — кардиомагнил, конкор, леркамен, ещё какой-то новый препарат, который назначили мужу вместо отменённого, потому что старый вызвал отёки. На муже, на Олеге, сейчас медицина ставила опыты: отняли лёгкое, потом случился инфаркт, потом тромбоз, потом врачи развели руками и выписали домой доживать. Он и доживал — медленно, тяжело, с одышкой на третьем шагу и синими кругами под глазами. Тридцать лет брака, двадцать восемь из которых она считала себя самой везучей женщиной на свете, и вот теперь это: пятьдесят два года, инвалид первой группы, и муж, который даже чайник не может поднять без посторонней помощи.
Она вскрыла письмо на лестничной клетке, потому что руки затряслись — судебные повестки обычно не приходят к хорошему. Но повестки не было. Был иск о взыскании алиментов.
— Что за ерунда? — пробормотала Лариса, прислонившись плечом к стене. — Какой-то Сазонов Григорий Олегович? Я даже не знаю такого.
Она перевернула страницу, нашла знакомое имя — Олег Викторович Топольков. Её муж. А Сазонов Григорий Олегович, как оказалось, его восьмилетний сын. Восьмилетний сын её мужа! От какого-то Сазоновой Оксаны Викторовны, которая в графе «родство» указала «мать ребёнка» и приложила кучу документов: свидетельство о рождении, где в графе «отец» стояла подпись и печать ЗАГСа, заключение генетической экспертизы, выписки. Всё по делу, всё аккуратно, всё с любовью и заботой.
— Ну ни чего себе, — выдохнула Лариса Витальевна.
Она постояла ещё минуту, потом зашла в квартиру, скинула туфли, прошла на кухню, достала из пакета лекарства, поставила на стол, села. Потом прочитала письмо ещё раз. И ещё. И ещё.
Дата рождения ребёнка — седьмое сентября пятнадцатого года. Значит, зачали они примерно в декабре четырнадцатого. В феврале четырнадцатого она, Лариса, ездила с мужем в Египет на Новый год, потому что дочке Насте было уже семнадцать и они решили отдохнуть вдвоём.
Вспоминала: Олег тогда подарил ей золотое колье, чуть ли не на коленях просил прощения за какой-то проступок, которого она тогда так и не поняла. Говорил: «Ты лучшее, что у меня есть, и я идиот, если ты узнаешь». Она не узнала. Не спросила. Подумала — мало ли, на работе накосячил или долг не отдал. А он накосячил в другом месте. Накосячил так, что теперь где-то бегает восьмилетний пацан.
— Тут письмо пришло на твое имя. Ты слышишь меня вообще? — крикнула она из кухни в зал, где на диване лежал муж.
Тишина. Она знала, что он не спит, через стенку слышала его сиплое прерывистое дыхание. Он просто молчал, потому что за последние полгода научился молчать много и подолгу: молчать, когда она меняла ему памперсы, молчать, когда она подносила ложку ко рту, молчать, когда она плакала ночью. Молчать, когда ему самому было стыдно.
— Я не знаю, от кого пришло письмо, — наконец донёсся его хриплый голос. — Если от налоговой, я уже всё.
Лариса прошла в зал, остановилась в дверях. Муж лежал на левом боку, подтянув колени к животу — поза эмбриона, так ему легче дышать. От него пахло мочой и лекарствами. Смесь такая, что тошнота подкатывала к горлу каждый раз, когда она заходила в эту комнату.
— Это не налоговая, — сказала она. — Сазонова Оксана Викторовна. Знаешь такую?
Муж дёрнулся. Она не заметила бы, если бы не смотрела на него в упор. Дёрнулся и замер.
— Нет, — ответил он слишком быстро.
— А ребёнка её, Григория?
— Лара, я…
— Молчи. — Она размахнулась и бросила письмо ему в лицо. Конверт ударил по щеке, упал на подушку. — Молчи, я сказала. Не смей врать. Я всё прочитала, понял? Восемь лет, Олег. Я тебя восемь лет назад сахарной ватой кормила, потому что ты бросил курить и сладкого захотелось. Я тебе массаж делала каждый вечер, потому что у тебя спина болела. А ты в это время…
Она не договорила. Горло перехватило, слёзы хлынули такие злые, что она еле выдохнула.
— Ну и что ты теперь молчишь? — прохрипела она. — Давай, защищайся! Скажи, что это ошибка, что ты вообще ни при чём, что ребёнок не твой!
Олег закрыл глаза. Потом сказал обреченно:
— Мой. Что теперь скрывать.
— Свол.очь, — выдохнула Лариса Витальевна.
— Да, сво.лочь. — Он даже не отпирался. — Было такое. Ничего не объясню, не спрашивай. Денег у меня нет, ты знаешь. Получаю копейки. Эта… мать ребёнка решила напомнить о себе. Подала на алименты в твёрдой сумме. Суд, скорее всего, удовлетворит. Я должен перечислять. Если не из пенсии, то…
— То что? — перебила она. — То я должна платить? Из своей зарплаты? Ей, этой… на её ребёнка?
— Ну а как? — Он повернул голову, посмотрел на неё мутными от амиодарона глазами. — Выкручивайся, Лариса. Ты женщина умная. И потом, он же ребёнок, ему нужно есть.
— А мне, значит, не нужно? За квартиру платить? Тебя содержать, лечить, кормить, мыть, в туалет водить? Мне, по-твоему, еда не нужна?
— Ты как-то выкручивалась все эти годы, выкрутишься и теперь, — ответил он спокойно, как будто речь шла о том, перекрасить стену в кухне или оставить так. — И не ори на больного человека. Я не жилец уже, считай.
Она вышла и хлопнула дверью.
Дочь Настя приехала на следующий день, на такси, с младшим на руках и старшим за юбку. Ввалилась в прихожую, сунула Ларисе свёрток с подгузниками и пакет с фруктами, скинула куртку и сразу на кухню, ставить чайник.
— Ну что там за срочность? — спросила Настя, не глядя на мать, потому что раскладывала на столе бутылочки и банки с детским питанием. — Ты сказала срочно приезжай. А у меня врач у младшей, я запись пропустила.
— Сядь, — сказала Лариса Витальевна.
Настя подняла глаза, увидела лицо матери и села. Старший мальчик, Данилка, сразу полез к ней на колени, она отодвинула его, шикнула: «Поиграй в телефоне, маме некогда».
— Твой отец, — начала Лариса Витальевна, — оказывается, несколько лет назад встретил женщину по имени Сазонова Оксана. Красивое имя? И родил с ней сына Григория. Сейчас ему восемь лет.
Настя смотрела на мать и хлопала ресницами. Непонимающе.
— Ты шутишь.
— У меня лицо шутницы? — повысила голос мать.
— Нет, но… бред какой-то. Папа? Он же… он же работал всегда, вечерами дома сидел, что ты… он просто физически не мог.
— Мог, Настя. И не просто мог, а делал это регулярно, судя по всему. Признал отцовство официально, через ЗАГС. То есть он туда пришёл, заполнил заявление, заплатил пошлину, подписал все бумаги. А потом восемь лет скрывал. А сейчас его любовница подала на алименты, потому что он, видите ли, перестал ей помогать. А почему перестал? Да потому что заболел, лёгкое ему отняли и пенсию сделали крошечную. Не с чего стало помогать. Вот она и подсуетилась: пока мужик не умер надо урвать побольше.
Настя молчала. Потом выдохнула:
— Козёл.
— Что?
— Я говорю, папа козёл, — чётко произнесла дочь, и в этом слове не было ни тени сомнения. — Как он мог? За что? Ты его столько лет… я не знаю, мама, это вообще как?
— Вот и я о том же, — сказала Лариса, и впервые за сутки ей стало чуть легче. — Только теперь мне с этим козлом жить под одной крышей. Ухаживать за ним, по врачам водить. А он мне ещё и высказал, что я должна быть рада, потому что про его шашни не знала и жила припеваючи.
— Ужас какой, — пробормотала Настя. — Я бы не смогла. Просто не смогла бы. Честно.
— Ну вот и хорошо, что это не ты, — сказала мать.
Они ещё посидели, выпили чаю. Настя покормила младшую. Лариса рассказала про письмо, про сумму алиментов — почти восемь тысяч рублей в месяц, это больше половины Олеговой пенсии. Если суд удовлетворит иск, с него будут удерживать максимально возможный процент, а что останется непонятно. Лекарства, продукты, коммуналка — на что? Только на её, Ларисину, зарплату. А это тридцать две тысячи, и те иногда задерживают.
— Я к адвокату пойду, — твёрдо сказала Лариса. — На развод подам, пока не поздно. Пока эта Сазонова не потребовала долю в квартире.
— А как же квартиры? — насторожилась Настя.
— А что квартиры? Квартиры на нас с отцом оформлены. Значит, развод и делим. Трёшку можем продать, деньги поделить, а двушку оставить мне. Или наоборот. Пусть суд решает.
— А я? — голос Насти изменился, стал тоньше и капризнее. — Мы же с Денисом в той трёшке живём! С детьми! Куда мы денемся, если вы её продадите?
— Ко мне пока переберетесь, — спокойно ответила мать. — Или к отцу. Или к его любовнице. Мне уже всё равно. Ты взрослая женщина, муж у тебя есть, не пропадёте.
— Мам, ну это нечестно! — Настя вскочила. — Это ты папа накосячил, а расплачиваться я буду? У меня муж, на него тоже давление, он и так уже нервничает — свекровь просит оформить квартиру официально, чтобы никто не пришёл и не отобрал. А ты ещё и продавать собралась.
— Вот папе и скажешь спасибо, — отрезала Лариса. — И его бабе тоже. Не хотите, чтобы продавали, идите в суд и доказывайте, что квартира куплена на мои деньги. А то — ой, мама, не бросай папу, ой, мама, не продавай квартиру — а когда я мыла его, вытирала, в сортир водила, где вы были? Далеко, Настя. У вас свои жизни, свои дети, свои мужья. Я не просила помощи и не прошу. Но и указывать мне, как жить, не позволяю.
— Да никто тебе не указывает, просто ты не имеешь морального права его бросать, — выпалила дочь. — Он больной, он инвалид, он умрёт без тебя.
— Это его не остановило, когда он тра.хал чужую бабу, — жёстко сказала Лариса Витальевна. — И рожал с ней детей. Это его не остановило, когда он признавал отцовство. Это его не остановило, когда он врал мне все годы. А теперь я имею моральное право? Настя, иди ты… иди подумай хорошо, прежде чем мне такие вещи говорить.
Свекровь, Анфиса Петровна, узнала о происходящем на второй день, естественно, от Олега. Лариса не собиралась ей звонить, потому что отношения у них всегда были напряжённые. Свекровь считала, что невестка её сыну не ровня: работала хуже, родила поздно, квартиру выбрала не ту, детей родила мало, вообще вся неправильная. И теперь, когда сын слёг, Анфиса Петровна вообще не могла поверить в чудовищность его поступка, а поверив, решила, что это ложь и провокация, а на самом деле всё это подстроила сама Лариса, чтобы завладеть имуществом.
Но когда Олег собственноручно подтвердил, что ребёнок его, что всё правда, что он встречался с этой Сазоновой, что года три назад ещё помогал ей деньгами — тут Анфиса Петровна капитулировала и перешла из стадии «не верю» в стадию «о Господи, какой позор».
Она пришла на следующий день после разговора с внучкой. Ей было семьдесят четыре, диабет, давление, трость, полный набор. Она вошла, понюхала воздух, сморщилась и сразу прошла в зал, к сыну.
— Олеженька, — запричитала она, — ну как же так, ну зачем ты так? Я же ничего не знала, ничего, слышишь? Если бы знала, я бы… я бы… что бы я сделала? Ума не приложу. Но ты же мой сын, я тебя всё равно люблю.
— Мам, не надо, — хрипло сказал Олег. — Уже всё.
— А твоя-то жена, — Анфиса Петровна перешла на шёпот, но такой, что было слышно в соседней комнате, — слышала, я слышала, она разводиться собралась. Бросает тебя, Олег. В таком состоянии. Где ж это видано? Тридцать лет прожили, ты её кормил-поил, одевал-обувал, а она — раз, и в кусты. Неблагодарная. Христопродавка.
— Чего орем? — Лариса появилась в дверях зала, скрестив руки на груди. — Вы кого тут обзывали, повторите? Я не расслышала.
— Тебя, — не смутилась старуха. — Тебя назвала. Потому что стыдно должно быть. Муж на смертном одре, а ты о деньгах думаешь и о разводе. Тьфу.
— Ах, на смертном одре? — Лариса шагнула в комнату, встала напротив свекрови, смотрела сверху вниз. — А кто ему, интересно, эту смерть приблизил? Может, я? Может, это я заставила его ходить налево? Может, это я на стороне ребёнка родила? Нет, это он, ваше драгоценное чадо, ваша кровинушка, которую вы воспитали. И теперь пусть пожинает плоды.
— Ты не смей на мать голос повышать! — вмешался Олег, но голос его дрожал, а попытка сесть на диване не удалась — он так и остался лежать, только голову повернул. — Мать тут ни при чём.
— Мать тут при том, что она пришла меня оскорблять в моём доме, — отчеканила Лариса. — В моём. Потому что я, между прочим, тоже эту квартиру покупала, ипотеку брала, кредиты платила. И если вы, Анфиса Петровна, считаете, что ваш сын хороший, а я плохая, то забирайте его себе. Я даже возражений не имею. Ухаживайте, меняйте памперсы, таскайте по врачам, покупайте лекарства. А когда он умрёт получите всё имущество и спите спокойно.
— Да у меня давление! — заверещала старуха. — Да у меня диабет! Как я за ним ухаживать буду, ты меня убить решила?
— А у меня, вы думаете, давление нормальное после таких новостей? — спросила Лариса. — После того, как я узнаю, что мужик, с которым я прожила жизнь, всё это время обманывал меня, как последнюю дуру? У меня тоже сердце болит, но вы же не спрашиваете.
— Ты его жена. Твоя обязанность быть и в горе и в радости.
— Обязанность у меня только перед Богом. А перед этим козлом обязанностей нет, — выдохнула Лариса и вышла из комнаты.
*****
Сазонова Оксана Викторовна, мать восьмилетнего Григория, явилась через неделю. Без звонка, без предупреждения. Позвонила в домофон, и Лариса, думая, что это курьер с лекарствами, открыла дверь.
На площадке стояла женщина лет сорока, крашеная в рыжий, с ярким маникюром, в дорогой дублёнке, которую Лариса не могла себе позволить даже на распродаже. За её спиной стоял мальчишка в синей зимней куртке, с огромным рюкзаком за спиной и планшетом в руке. Они оба смотрели на Ларису — мать с вызовом, сын с любопытством.
— Вам кого? — ледяным тоном спросила Лариса.
— Мне нужен Олег Викторович, — сказала женщина. — Я Сазонова. Мы договаривались.
— Ни с кем вы не договаривались, — Лариса сделала шаг назад и попыталась захлопнуть дверь, но женщина упёрлась ногой в косяк. Сапог у неё был толстый, тяжёлый, даже удивительно, как она так быстро среагировала.
— Не надо истерик, — спокойно сказала Сазонова. — У нас вопрос по алиментам. Гриша хочет увидеть отца, отец обещал. Мы только на десять минут.
— Ни отца, ни обещаний у нас нет, — ответила Лариса. — Убирайтесь, пока полицию не вызвала.
— Вызывайте. — Женщина не двинулась с места. — У нас есть решение суда, есть свидетельство о рождении, есть куча всего. Имею право видеться с отцом моего ребёнка, даже если его законная жена против. Это семейный кодекс, статья шестьдесят седьмая, если что.
— Мне плевать на ваш кодекс, — зашипела Лариса. — Я не пущу вас в свой дом. Это моя квартира, понятно? И я запрещаю вам здесь появляться.
— Между прочим, квартира общая совместная собственность, — парировала Сазонова, переступая с ноги на ногу. Маленький Гриша тем временем разглядывал обувную полку. — Так что не «ваша» она, а ваша совместная. И Олег тоже имеет право приглашать гостей.
Лариса почувствовала, как у неё заходится сердце, и поняла, что ещё минута и она либо ударит эту женщину, либо упадёт в обморок. Она выбрала третье — повернулась и ушла в кухню, оставив дверь открытой.
— Проходите! — крикнула она через плечо. — Идите, полюбуйтесь на своего любовника, пока он ещё дышит! Только потом не жалуйтесь на вонь.
Сазонова помялась, но всё же зашла. Мальчишка потопал за ней. Лариса из кухни слышала, как открылась дверь в зал, как Олег что-то просипел — не то «здравствуй», не то «уходи». Как ребёнок тоненьким голосом спросил: «Папа, а почему ты такой худой?». Как любовница затараторила про алименты, про судебное заседание, про то, что ей нужна справка о доходах, и что если Олег не пришлёт документы, то его пенсию арестуют.
— Не арестуют, — громко сказала из кухни Лариса. — Потому что пенсия на мою карту приходит. Я ей распоряжаюсь.
— Это не ваше дело, — ответила Сазонова. — Это его долг.
— А я его содержать обязана? — Лариса вышла из кухни, встала в коридоре так, чтобы видеть и гостиную, и дверь. — Я его кормлю, лечу, обслуживаю. Вы что, думаете, это бесплатно? Если он будет отдавать вам половину пенсии, на что я его содержать буду? Свою зарплату на него тратить?
— А меня ваши проблемы не касаются, — отрезала женщина. — У меня ребёнок, и ему по закону положены алименты. Если вы с мужем не можете поделить бюджет — это ваша семейная драма, извините. Я к ней никакого отношения не имею.
— Никакого отношения? — заорала Лариса. — Вы его ребёнка родили! Вы подали на алименты, когда он заболел и перестал вам платить! Какое же это «никакого отношения»? Вы причина всего!
Сазонова побледнела, но не растерялась:
— Я не заставляла его гулять. Он сам пришёл, сам ухаживал, сам обещал жениться, сам потом передумал. Я ему не жена и никогда не была. Моя обязанность ребёнка кормить. А вы дура, если столько лет не замечали. И ещё большая дура, если сейчас будете его выхаживать.
— Я и не буду, — сказала Лариса Витальевна. — Я подаю на развод. И буду добиваться, чтобы суд признал его недееспособным, тогда алименты с него будут взыскивать только после вычета расходов на его содержание. Не надейся, что ты его до нитки оберёшь.
— Это уже наш суд решит, — Сазонова взяла сына за руку и потянула к выходу. — А вам, Лариса, я советую меньше пить. У вас лицо нездоровое.
И они ушли. Слышно стало, как Олег в зале сглатывает и как где-то на лестничной клетке плачет чужой ребёнок.
После того визита всё пошло по наклонной. Лариса больше не заходила в зал к мужу. Пищу оставляла на подносе у двери, таблетки высыпала в крышечку, воду ставила в поильнике, как для младенца. Она не разговаривала с ним и не смотрела в его сторону. Зато ходила по комнатам и бормотала что-то под нос.
Она подала заявление о разводе в ЗАГС через три дня после визита Сазоновой. Муж подписывать ничего не хотел, но его согласия при разводе через суд, по сути, и не требовалось. Достаточно было доказать, что он не может явиться или что совместная жизнь невозможна. Адвокат, которого она нашла через знакомых, обещал всё оформить в течение двух месяцев.
Дочь Настя узнала об этом от бабушки — Анфиса Петровна позвонила ей и нажаловалась, что Лариса «бросила твоего папу на произвол судьбы» и «собирается продавать квартиру, оставив внуков на улице». Настя примчалась, как угорелая, с мужем Денисом на подхвате. Денис был парень серьёзный, работал в магазине запчастей, своих родителей боялся, а жену слушался, но сейчас он стоял в прихожей, переминался с ноги на ногу и явно жалел, что ввязался.
— Мам, что за дела? — начала Настя громко, не здороваясь. — Ты папу решила бросить? Ты представляешь, что люди скажут?
— Мне плевать, что люди скажут, — ответила Лариса. — Люди пусть сначала тридцать лет с козлом поживут, а потом рассуждают.
— А квартира? — продолжала дочь. — Ты что, правда хочешь нашу трёшку продать? А где мы жить будем? У меня двое детей, мать, ты в своём уме?
— Я в своём уме, — спокойно сказала Лариса. — Квартиру мы с отцом будем делить. По закону ему половина, мне половина. Если он захочет — может свою долю вам подарить или продать. Но это будет после развода и после того, как алименты с него вычтут все, что причитаются. А пока живите, не выгоняю я вас. Но отсюда уйдёт он, а не я.
— Папа никуда не уйдёт, он больной! — взвизгнула Настя.
— Тогда пусть доченька его любимая приезжает и ухаживает, — парировала мать. — Или её мамочка. А я свои услуги снимаю. Я ему не сиделка. Я ему жена, которую он предал. Это разные вещи.
— Мама, ты просто жестокая! — Дочь заплакала. — Ты его наказываешь за то, что он… ну, ошибся. Все люди ошибаются. А ты хочешь его смерти.
— Я ничего не хочу. Я просто развожусь. Это моё право. И если ты, Настя, считаешь иначе, то забирай его. У вас же трёшка большая. Комнат три. Тебе с мужем и детьми одна, папе вторая, а третью сдадите и на лекарства заработаете. Идеально.
— Ты издеваешься? — Настя прищурила глаза. — У меня младшей семь месяцев, я ночей не сплю. Куда мне ещё папкой заниматься? Это ответственность.
— А мне, думаешь, легко? — тихо спросила Лариса. — Я, между прочим, узнала, что вся моя жизнь ложь. Что человек, которому я верила больше всех, делал детей на стороне и в глаза мне врал. И при этом я должна его мыть, кормить, терпеть его запах, его стоны, его… его присутствие. Дочь, ну за что? За что я это заслужила? Потому что любила? Глупо.
Настя молчала. Денис деликатно кашлянул, предложил:
— Может, чаю?
— Иди ты со своим чаем, — огрызнулась жена.
Через месяц после подачи заявления о разводе Лариса осталась одна. Настя забрала в трёшку отца. Потому что деваться было некуда, иначе пришлось бы квартиру продавать. Анфиса Петровна приезжала каждый день, но только на два-три часа, а потом убегала — у неё давление и сердце, она не может больше.
Маленький Гриша, которого Сазонова привела тогда, приходил ещё два раза. Олег просил, потому что «ребёнок должен помнить отца». Настя видела этого мальчика, молчала, а потом закрывалась в ванной и плакала. Ее муж был недоволен ситуацией. Говорил, что раз папаша такой, то и от Насти неизвестно чего ждать.
— Мама, — звонила она матери по вечерам, — Денис меня бросит. Он серьёзно настроен. Говорит, что теперь не знает, можно ли мне доверять. Какой же папа козёл! Из-за него и моя семья трещит.
— А я тебе что говорила, — отвечала Лариса без злорадства. — Семья — это когда двое друг друга уважают. А если уважения нет, то и семьи нет. Твой Денис хороший мальчик, но если он готов развестись из-за твоего отца, то он тебя и не любил.
— Любил, — всхлипывала дочь.
— Ну вот и будет любить дальше. А если нет, не держи.
Лариса наслаждалась одиночеством. Ей было пятьдесят два года. В кошельке зарплата за месяц, в мобильном пропущенные от адвоката по разделу имущества.
Она чувствовала себя выжатой, как лимон, но при этом странно свободной. Она не слышала сиплого кашля из соседней комнаты, не нюхала запах лекарств и мочи. Не ждала, когда муж её позовёт, чтобы подать стакан воды. И самое главное — она не видела его лживых глаз, которые говорили «я тебя люблю» в тот самый момент, когда где-то рос его сын.
В дверь позвонили. Лариса Витальевна не пошла открывать. Знала, что это Настя или Анфиса Петровна. Ей не хотелось ни с кем разговаривать. Она уже сказала всё, что могла.
***
Через полгода после развода Олег Викторович умер. Тифозно, как говорят в народе, — отлёживал себе пролежни, потом сепсис и сердце не выдержало. На похороны Лариса пришла прилично одетая, с чёрным платком на голове. Постояла у гроба минуту, перекрестилась и ушла. Не плакала.
Настя на поминках напилась и кричала, что это мать убила отца, потому что бросила его в трудную минуту. Анфиса Петровна плакала в платок. Сазоновой Оксаны на кладбище не было, зато был её сын Гриша, которого привёл какой-то мужчина. Мальчик стоял, смотрел на гроб, жевал жвачку и без конца спрашивал: «А когда мы поедем домой?».
Лариса не стала продавать трёхкомнатную квартиру, но и на имя дочери не переоформила. Насте она сказала:
— Живите в моей квартире. А если маме Дениса, или ему самому что-то не нравится, скатертью дорога.
— Ты злая, — прошептала дочь.
— Нет, — ответила Лариса. — Я разочаровавшаяся в близком человеке. Когда твой муж тебе изменит, тогда и поговорим.
И закрыла за собой дверь.